Именно в этом выжженном мире мы и встретили их.

Разведчики Изгоя вернулись на рассвете третьего дня, их лица были мрачнее грозовой тучи.

— Впереди. Ущелье Ледяного Ветра, — доложил один, его дыхание рвалось частыми клочьями. — Они там. Оскверненные.

Это слово повисло в воздухе, холодное и липкое, как паутина. Я слышал о них. Шепотки, которые доносились из Фростигарда еще до моего отъезда. Криоманты, которые в поисках силы пошли слишком далеко, или те, кого сама воля Имира скрутила и перемолола.

Мы вышли к краю ущелья. То, что я увидел, заставило сжаться мое сердце, несмотря на всю его ледяную броню.

Внизу, среди острых, как лезвия, ледяных пиков, стояли они. Человек десять. Их тела были покрыты не инеем, а черным, бугристым, словно обугленным льдом. Их глаза не горели знакомым синим огнем — они светились тем же ядовито-зеленым сиянием, что и глаза големов. Они не двигались. Они просто стояли, обратив свои пустые лица к небу, и из их открытых ртов вырывался тот самый неестественный вой, что наполнял ущелье.

— Они… они чувствуют нас, — тихо сказала Элира. Она стояла рядом, ее лицо было напряжено. Она смотрела не на них, а сквозь них, и я видел, как ее пальцы непроизвольно сжимаются. — Их магия… она вся в трещинах. Как гнилое дерево.

Внезапно, словно по команде, все десять голов повернулись в нашу сторону. Зеленые огни их глаз прицельно уперлись в меня. Вой прекратился. Воцарилась звенящая тишина, страшнее любого грохота.

И тогда один из них, тот, что был повыше, поднял руку. Это было не плавное движение мага, а резкий, дерганый рывок. Воздух перед ним содрогнулся, и гигантская, бесформенная глыба черного льда, шипя и потрескивая, с ревом понеслась в наш строй.

— Щит! — скомандовал я.

Ряды пехоты Тормунда сомкнулись, подняв щиты. Но это был не обычный лед. Ударившись о сталь, глыба не разлетелась на осколки, а… расползлась. Как живая смола. Черная, вязкая субстанция поползла по щитам, с шипением разъедая металл и дерево. Солдаты с криками отшвыривали щиты.

— Они не атакуют! — крикнул Рагнар, его ударные отряды уже рвались в бой. — Они отравляют! Их магия — это яд!

— Пехота, отход! — заревел Тормунд. — Копейщики, держи дистанцию! Рагнар, фланги!

Но Оскверненные не были похожи на обычных воинов. Они не шли в атаку. Они просто стояли и извергали из себя эту черную скверну. Волны искаженного холода, ледяные шипы, покрытые той же ядовитой плесенью, сгустки тьмы, что гасили свет и высасывали тепло. Наши лучники выпускали в них стрелы, но стрелы вязли в черном льде, не причиняя вреда.

Я видел, как двое солдат из отряда Рагнара, увлекшись, подошли слишком близко. Черная струя одного из Оскверненных окатила их. Они не закричали. Они просто замерли на месте, их тела мгновенно покрылись черным, бугристым панцирем. Их глаза вспыхнули зеленым на мгновение, а затем погасли. Они превратились в новые статуи в этом ледяном аду.

Ярость закипела во мне. Это было не просто убийство. Это было надругательство. Над моей магией. Над моим народом.

Я шагнул вперед.

— Дорогу генералу! — крикнул Тормунд, и строй расступился.

Я вышел на открытое пространство. Оскверненные снова повернули свои пустые лица ко мне. Я чувствовал их магию. Она была похожа на мою, но извращенной, гниющей. Как будто смотришь в кривое зеркало и видишь собственное уродливое отражение.

Один из них, тот самый высокий, снова поднял руку. На этот раз черный лед сгустился в огромное копье.

Но я был быстрее.

Моя магия не была грубой силой. Она была точностью. Я не стал создавать стену. Я послал навстречу черному копью тончайшую, невидимую глазу нить чистого холода. Она не столкнулась с атакой. Она пронзила ее, как игла пронзает ткань, и достигла цели — руки Оскверненного.

Не было взрыва. Был тихий хруст. Рука монстра, от локтя до кончиков пальцев, мгновенно покрылась идеально прозрачным, сияющим льдом. Моим льдом. Чистым, ясным, не оскверненным. Затем лед почернел, потрескался и осыпался в прах вместе с костью и плотью. Оскверненный даже не вздрогнул. Он просто смотрел на свою отсутствующую конечность с пустым любопытством.

Это сработало. Их гнилая магия не могла противостоять абсолютной, сконцентрированной чистоте моего холода. Они были уязвимы.

— Они не чувствуют боли! — крикнул я своей армии. — Бейте точечно! Лед, сталь — не важно! Разрушайте очаги магии!

Битва превратилась в странный, почти хирургический поединок. Мои воины, воодушевленные примером, уже не бросались в лобовые атаки. Они окружали Оскверненных, отвлекали их, а лучники и копейщики били точно в голову, в грудь, в руки, откуда исходила черная магия. Я шел впереди, как скальпель, рассекая их уродливые заклинания и обращая их же оружие против них, замораживая и разрушая их изнутри.

Последний Оскверненный рухнул, рассыпаясь на куски черного стекла. В ущелье воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием моих солдат и завыванием ветра.

Мы победили. Но это была пиррова победа. Мы потеряли двадцать человек. И я видел в глазах выживших не триумф, а ужас. Ужас перед тем, во что превратился их дом, их сородичи.

Я подошел к Элире. Она стояла, глядя на останки Оскверненного, которого я победил первым.

— Ты была права, — сказал я тихо. — Ты видела их слабые места.

Она кивнула, ее лицо было бледным.

— Я вижу их и сейчас, — прошептала она. — Они повсюду. Трещины. Они ведут… туда. — Она указала рукой в сторону, где в зловещем мареве уже вырисовывались исполинские, почерневшие стены Фростигарда.

Цитадель. Логово моего отца.

Мы похоронили наших павших и двинулись дальше. Теперь мы знали, с чем имеем дело. Мы шли сквозь бурю, рожденную безумием, и каждый шаг был битвой не только с врагом, но и с отчаянием. Но мы шли. И стены цитадели, эти черные клыки, впившиеся в небо, становились все ближе.

Они ждали нас. И мы были готовы принести им ответный визит.

(ЭЛИРА)

Стены Фростигарда были видны даже отсюда, из покинутой деревушки, что притулилась у его подножия. Они не сияли, как в старых сказаниях. Они были похожи на застывшую в небе сажу, на гигантскую грязную глыбу, что вот-вот рухнет и похоронит под собой все живое. Завтра мы пойдем туда. Завтра все может закончиться.

Вокруг царила лихорадочная активность. Армия — наша маленькая, жалкая, отчаянная армия — готовилась к последнему маршу. Слышны были приглушенные команды Тормунда, звон точильных камней о сталь, плач детей из обоза. Воздух был густым от страха и решимости. Я стояла на пороге хижины, что нам отвели, и смотрела, как Альрик обходит дозоры. Его фигура, высокая и прямая, казалась единственным твердым предметом в этом колеблющемся мире. Он был нашим якорем. Моим якорем.

И завтра он мог погибнуть. Я могла погибнуть. Мы могли потерять друг друга, едва успев обрести.

Холод внутри меня, обычно такой спокойный и ясный, вдруг зашевелился, заныл тупой, ноющей болью. Это была не физическая боль. Это был страх. Не за себя — я уже сделала свой выбор, запечатав свой свет в ледяную темницу. Я боялась за него. Боялась того пустого, вымороженного места, которое останется во мне, если его не станет.

Я не хотела, чтобы нашей последней ночью был страх. Не хотела, чтобы последним, что я помню, были его напряженные плечи и тень боли в глазах. Я хотела тепла. Пусть даже того, что я могла украсть, прикоснувшись к нему.

Решение созрело внезапно, с тихой и безоговорочной ясностью. Я повернулась и вошла в хижину. Лианна, увидев мое лицо, без слов кивнула и вышла, оставив меня одну. Я сняла свой походный плащ, потрепанный и пропахший дымом. Под ним было простое шерстяное платье — все, что осталось от моего прошлого. Я провела руками по волосам, пытаясь пригладить непослушные пряди. Это было бесполезно, и я прекратила попытки. Я не была той ухоженной принцессой из Соларии. Я была той, кем стала. И именно этой я должна была прийти к нему.