Альрик и Изгой — призраки в полумраке — скользнули в сторону тронного зала. Их задача была самой опасной: отвлечь Бьорна, стать наковальней, о которую мы, молот, должны были разбить его мощь. Я поймала взгляд Альрика в последний миг перед тем, как он растворился в тени. В его глазах не было страха. Была ледяная решимость и… что-то еще. Тот самый отблеск нашей прощальной ночи, что согревал меня изнутри, несмотря на пронизывающий холод цитадели.

Тормунд с горсткой самых верных и отчаянных бойцов остался у скрытого входа, его лицо было высечено из гранита. Он был нашим якорем, нашей нитью назад, в мир, если такой еще оставался за этими стенами. Но его роль была шире. Он был связью с нашей армией.

Армией, что сейчас замерла в ледяной пустоши перед неприступными стенами Фростигарда. Они ждали. Ждали сигнала. Сигнала, который мы должны были подать, сумев открыть главные ворота цитадели изнутри. План был безумным, отчаянным, построенным на слепой вере в то, что наша маленькая группа способна провернуть такое. Но иного выхода не было. Штурмовать эти стены в лоб было бы самоубийством. Мы были занозой, которую нужно было вогнать прямо в сердце чудовища, чтобы оно вскрикнуло и распахнуло свои пасти-ворота.

А мы с Лианной двинулись вглубь. В самое сердце тьмы. Наша задача была иной — найти королеву Фрейю. Найти и, если повезет, освободить. Или, как минимум, найти способ ослабить Бьорна, лишив его его батареи.

— Ты уверена, что чувствуешь путь? — прошептала Лианна, ее пальцы впились в мой рукав так, что суставы побелели. Ее дыхание было частым, поверхностным. — Этот шепот… он лезет в голову.

— Не слушай его, — ответила я, и мой собственный голос прозвучал приглушенно, словно ватой обернутый. — Сосредоточься на моей руке. На моем дыхании.

Мне не нужно было «чувствовать путь». Я видела его. Тот холод, что жил во мне, был той же природы, что и магия, пропитавшая эти стены, но очищенной, кристальной, ясной. И на его фоне изломы и трещины, оставленные Имиром и безумием Бьорна, виднелись, как кровавые подтеки на белом снегу. Они тянулись по стенам, сходились в узлы у дверей, расходились в стороны, как ветви ядовитого дерева. Одни из них вели в казармы, другие — в залы для поклонения, третьи — в какие-то непостижимые, пульсирующие пустоты, от которых веяло чистым безумием.

И была одна. Самая тонкая, почти невидимая, но самая пронзительная. Ниточка незаживающей боли, что уходила вниз, в самые фундаменты цитадели. Она вибрировала на одной ноте — ноте безмолвного, вечного страдания.

— Сюда, — коротко бросила я, сворачивая в боковой проход, который казался глухой стеной для любого, у кого не было моего «зрения».

Он вел вниз, по крутой, скользкой лестнице, вырубленной в скале. Воздух становился все холоднее, но это был не живительный холод Альрика. Это был холод могилы. Холот вечного забытья, смешанный с горечью отчаяния. Мы шли, прижимаясь к стенам, замирая при каждом звуке — отдаленном шаге патруля, скрежете камня, доносящемся неизвестно откуда ледяном скрежете. Лианна дышала прерывисто, но шла без колебаний. Она была дочерью мага и знала, что на кону. Ее отец, вероятно, сражался сейчас там, на стенах, и ее долг был здесь.

Наконец, мы уперлись в тупик. Гладкая стена из черного, отполированного до зеркального блеска льда. Но я знала, что это обман. Передо мной зияла одна из самых больших «трещин» — не физическая, а магическая. Разлом в самой ткани заклятий, искусственно созданный и тщательно замаскированный сложнейшими чарами.

— Здесь, — сказала я, положив ладонь на лед.

Он был не просто холодным. Он был… липким, отталкивающим, словно прикасаешься к гниющей плоти. Я закрыла глаза, отсекая волну тошноты и отвращения, и сосредоточилась. Мой холод откликнулся, тонкой, почти невесомой струйкой просочившись в излом. Я не ломала защиту. Я не имела для этого сил. Я обходила ее, как ключ обходит сложнейший замок, находя путь наименьшего сопротивления, ту самую слабину, что оставил самоуверенный Бьорн, никогда не думавший, что кто-то сможет увидеть саму структуру его власти.

Лед с глухим, многослойным стоном расступился, не растаяв, а словно раздвинувшись, как тяжелая занавесь. За ним открылся проход в небольшую, круглую камеру. И оттуда хлынул такой концентрированный ужас, что Лианна отшатнулась с подавленным криком.

Она парила в центре комнаты, в столбе мертвенного, голубоватого света, что исходил ниоткуда и уходил в никуда. Королева Фрейя. Но от великой криомантки, жены Ярла и матери Альрика, осталась лишь тень, изможденная мучительная оболочка. Ее тело было почти прозрачным, сквозь кожу проступали синие, фиолетовые и черные прожилки магии, что питали этот ужас. Длинные седые волосы струились вокруг ее головы, словно в воде, застывшие в вечном падении. Ее глаза были закрыты, но на лице застыла маска безмолвного, вечного страдания — скорбь, ужас и принятие слились воедино. Она была жива. Я чувствовала слабый, едва уловимый трепет жизни, прикованный, скованный, растянутый на бесконечную агонию. Ее сознание было здесь, замурованное в этом ледяном саркофаге, вынужденное осознавать каждое мгновение своего плена.

Но самое ужасное было не это. От ее груди, прямо из сердца, тянулся толстый, пульсирующий сияющий шнур из чистого, но мертвого льда. Он уходил вверх, через свод камеры, и я знала — прямиком в тронный зал, в корону Бьорна. Он не просто держал ее в заточении. Он качал из нее силу, как кровь, высасывая душу и магию, чтобы питать свои безумные амбиции.

— Боги милосердные… — Лианна зажала руку у рта, ее глаза наполнились слезами ужаса и жалости. — Он… он пожирает ее.

Я подошла ближе, игнорируя леденящую душу ауру, что исходила от столба. Мне нужно было понять. Увидеть слабое место. Я смотрела на этот сияющий шнур, на саму Фрейю, и мое внутреннее зрение, настроенное на изъяны, искало зацепку, трещинку в этой ужасающей конструкции.

И я нашла ее. Не в самой Фрейе, и не в шнуре. А в точке их соединения. Там, где лед выходил из ее сердца, магия была не просто изломанной. Она была… напряженной. До предела. Перегруженной. Как струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Бьорн выжимал из нее все, что мог, не заботясь о сохранности источника, торопясь стать богом. Он довел систему до грани разрыва.

— Я не могу освободить ее, — прошептала я, и голос мой прозвучал чужим, отстраненным, как будто его издавал тот холод внутри меня. — Его магия слишком глубоко вплелась в ее сущность. Она стала частью контура. Резкое вмешательство… перережь я этот канал… это убьет ее мгновенно. Ее душа не выдержит такого разрыва.

— Значит, все напрасно? — в голосе Лианны прозвучало отчаяние. Она смотрела на страдающую королеву, и ее собственная надежда таяла на глазах. — Мы не можем просто оставить ее здесь!

— Нет, — я покачала головой, не отрывая взгляда от точки соединения, от этой ослепительной, смертоносной точки. — Но освободить ее может только он.

— Бьорн? Но он никогда… он монстр!

— Не он, — перебила я ее, и в моем голосе впервые зазвучала что-то похожее на хрупкую надежду. — Альрик. Его магия… чистая. Такая же, как у нее, у Фрейи, но не оскверненная, не отравленная Имиром. Если он сможет… если мы дадим ему шанс добраться сюда… он сможет перерезать эту связь. Аккуратно. Как хирург. Его сила признает ее силу. Он может… переплавить этот узел, не разрывая его.

Я обернулась к Лианне, и в ее глазах я увидела отблеск понимания.

— Нужно предупредить его. Нужно сказать, где мы. И что его мать… — я снова посмотрела на парившую в агонии женщину, и холод внутри меня сжался в тугой, болезненный узел, — …что его мать ждет. Что у нее еще есть сила ждать. И что ворота… о богах, ворота!

План рушился на глазах. Мы нашли Фрейю, но наше открытие не приближало нас к главной цели — открытию ворот для армии. Наоборот, оно приковывало нас сюда. Мы не могли уйти. Мы должны были охранять этот покой, ждать Альрика.

В этот момент снаружи, из глубины цитадели, донесся оглушительный, многослойный грохот, от которого задрожали стены и с потолка посыпалась ледяная крошка. Затем второй. Воздух содрогнулся, наполнившись рвущейся магией и далекими криками. Битва началась.