— Альрик… — она тихо окликнула меня, не оборачиваясь.
— Не сейчас, — отрезал я, и голос прозвучал хрипло и чуждо. Я не мог. Не мог говорить. Не мог думать. Любая нежность, любой проблеск того, что начало зарождаться между нами, казались сейчас кощунством на фоне того ада, что разверзся в моей душе.
Туннель начал расширяться, и впереди замерцал иной свет — не теплый, как у Элиры, и не ядовитый, как в землях Имира, а призрачный, ровный и безжизненный, словто свет далеких звезд, пойманный в ловушку.
Мы вышли в Залу.
Дыхание застряло у меня в горле, вытеснив на мгновение даже хаос мыслей. Это было Святилище Предтеч. Не склеп, не сокровищница, а нечто большее.
Круглая зала была высечена из цельного черного базальта, отполированного до зеркального блеска. Но ее своды и стены от пола до потолка были закованы в лед. Не в грубые глыбы, а в идеально гладкую, прозрачную оболочку, словно собравшую в себе весь свет вселенной. В этом льду мерцали, переливались и гаснули мириады крошечных звезд, и от этого казалось, будто мы стоим внутри застывшей ночи, внутри самого космоса.
В центре залы, на низком каменном постаменте, возвышались две фигуры.
Мужчина и женщина. Они стояли лицом друг к другу, их руки были соединены в крепком, почти отчаянном рукопожатии. Они были запечатаны в лед, как в саркофаг, но это не были безжизненные мумии. Лед сохранил их в поразительной细节ности. Я видел складки на его практичных, отороченных мехом одеждах северянина. Видел тонкую вышивку на ее легком, струящемся платье, так не похожем на суровые одеяния Хеймгарда. Его волосы были цвета воронова крыла, ее — солнечно-золотыми.
Их лица… Они не были обращены к небу с героическим выражением. Они смотрели друг на друга. В его глазах, таких же синих, как мои, читалась суровая нежность и готовность к жертве. В ее — любовь и бесконечная скорбь. Это был момент не смерти, а вечного прощания, застывший в мгновении, когда их магии слились воедино.
Предок Ворона. И предок Лансель. Они были здесь. Не на фресках, а здесь, в плоти и крови, вернее, во льду и памяти.
— Боги… — прошептала Элира, подходя ближе. Ее голос дрожал от благоговения. — Они… они настоящие.
Я не мог отвести взгляд. Это зрелище было одновременно прекрасным и ужасающим. Это была не легенда. Это была правда, замороженная и выставленная на всеобщее обозрение как напоминание о цене, которую заплатили наши народы. Цене, которую, возможно, придется заплатить нам.
В этот момент лед на стенах зашевелился.
Он не таял. Он… тек. Мириады мерцающих точек пришли в движение, стекая вниз, как светящиеся струйки, и складываясь в строки. Сначала на стене за спиной мужчины — резкие, угловатые руны Севера. Потом за спиной женщины — плавные, изящные письмена Солнечных Долин. И наконец, в центре, между ними, — общий текст на древнем наречии, которое я с трудом, но понимал.
Мы стояли, завороженные, читая послание, оставленное нам тысячелетия назад.
«Когда мир вновь скован будет дыханьем Стужи,
И тень Имира на землю падет,
Придут наследники — Льда и Огня душой,
Чьи судьбы предками завязаны в узел один.»
Сердце заколотилось в моей груди. Я чувствовал, как Элира замерла рядом.
«Не силой оружия, не коварством ума
Свергнут они Владыку Льда.
Лишь Сердце, что сковано холодом страха и долга,
Расплавив в свете любви, обретет свою мощь.»
Строки жгли меня. «Сердце, скованное холодом…» Это про меня. Это был приговор.
«И Сердце, что светится жаром одним,
Приняв холод жертвы, себя не теряя,
Найдет в отреченье свою чистоту.»
Я видел, как Элира невольно прикоснулась к своей груди, к тому месту, где билось ее «Сердце Света».
«Лишь добровольное единение противоположностей,
Где Лед отдает себя Огню, а Огонь доверяется Льду,
Низложит вновь Короля Стужи и мир от зимы вечной спасет.»
«Внемлите, наследники: сила ваша — в доверии.
Победа ваша — в любви.
Жертва ваша — в отказе от самих себя ради друг друга.»
С последним словом светящиеся руны замерли, а затем медленно начали гаснуть, растворяясь в толще льда, пока зала снова не погрузилась в призрачное мерцание застывших звезд.
Наступила тишина. Глубокая, оглушительная. Ее нарушал только прерывистый звук моего собственного дыхания.
Пророчество. Оно было не о артефакте. Не о магическом жезле или заклинании. Оно было о нас. О том, чтобы я, Альрик Варгот, позволил своему сердцу, своей защите, своему льду — растаять. Для нее. Чтобы она, Элира Лансель, согласилась принять холод, часть моей сущности, которая была для нее ядом.
Это было безумием. Это было невозможным.
— «Холод жертвы»… — тихо, словно боясь спугнуть тишину, проговорила Элира. Она смотрела на застывшие фигуры предков. — Они… они не просто объединили магии. Они отдали друг другу все. Он — свое тепло, она — свою холодную волю. Они умерли, потому что стали одним целым.
— Они умерли, потому что были дураками! — вырвалось у меня. Ярость, копившаяся с момента разговора с Изгоем, наконец вырвалась наружу. — Доверие? Любовь? Это сказки для детей у костра! На что им хватило их «доверия»? На вечную гробницу во льду! На что хватило моей матери ее доверия к отцу? На ледяную тюрьму!
Я повернулся к ней, и весь мой гнев, вся боль излились на нее, единственную, кто был рядом.
— Ты слышал это, Элира? Ты поняла? Чтобы победить, я должен перестать быть собой! Я должен стать слабым, уязвимым, чувствующим! А что будет, когда все закончится? Мой отец, настоящий предатель, приберет к рукам всю силу Имира, а я, «расплавленный» и беспомощный, буду валяться у его ног! Или ты думаешь, твой светлый отец примет меня с распростертыми объятиями?
Она смотрела на меня с широко открытыми глазами, в которых читался не страх, а жалость. И это злило меня еще сильнее.
— Альрик… — она сделала шаг ко мне. — То, что сказал твой дядя… Я не могу даже представить, что ты чувствуешь. Но это пророчество… оно не о слабости. Оно о силе. О силе, которая больше, чем любая магия льда или света. Ты видел, что мы можем сделать вместе!
— Вместе? — я горько рассмеялся, и звук получился грубым и неуклюжим. — Мы едва выжили! Мы — ошибка, Элира! Нас свели вместе не боги и не судьба, а политический расчет моего отца-убийцы! Вся эта история с пророчеством — просто удобный предлог для него! Он использовал его, как использовал всех! Как использовал мою мать! Как использует нас!
Я подошел к самой статуе предка, к своему двойнику из прошлого. Его застывшее лицо, полное решимости, казалось, насмехалось надо мной.
— Посмотри на него! Он верил. И чем это закончилось? Он мертв. А мир все равно катится в ад. Его жертва ничего не значила!
Внезапно я почувствовал ее руку на своей. Теплую, живую. Она легла поверх моей перчатки, и это прикосновение было таким нежным, таким неуместным в моем яростном мире, что я чуть не отшвырнул ее.
— Его жертва дала миру тысячу лет мира, — сказала она тихо, но твердо. Ее пальцы сжали мои. — И она дала нам шанс. Шанс сделать все иначе. Мы не они, Альрик. Наша история может быть другой.
Я смотрел на нее, на ее лицо, освещенное мерцанием льда. В ее глазах не было и тени сомнения. Была вера. Та самая дурацкая, солнечная вера, которую я всегда презирал. Но сейчас она не вызывала во мне раздражения. Она вызывала… боль. Боль от осознания, что я никогда не смогу быть таким. Что лед внутри меня слишком толст, слишком стар.
— Я не могу, — прошептал я, и мой голос вдруг сдал, став тихим и сломанным. — Я не могу довериться. Не сейчас. Не после того, что я узнал. Доверие — это смерть. Я видел, что оно делает с людьми.
Она не отпускала мою руку. Наоборот, ее вторая рука поднялась и коснулась моей щеки. Ее ладонь была единственным теплым местом во всей этой ледяной вселенной.
— Тогда доверься мне, — сказала она. — Не пророчеству. Не судьбе. Мне. Прямо сейчас. Только мне.
