Целомудрие возвышает душу, делает человека человеком. Вообще любое воздержание — от сна, от пищи — прибавляет духовной силы, что уж тут говорить о воздержании телесном. Отринув мирское, просветляешься. Отринув телесное — возносишься при жизни. Я научился ценить наслаждение, открытое избранным — ограничивать себя, ибо на ограничение собственной натуры способны лишь сильные люди. Ограничение сна в дни пребывания в обители давало мне видения, сравнимые с мистическим откровением первых святых. Ограничение пищи я вообще не замечал — пост был для меня легок всегда, даже и в юности. Рассеянно озирая окрестности пути, покачиваясь в седле, я думал о том, что и не помню, когда прикасался к женскому телу, и пусть так будет и впредь. Женщина — вот для меня самое сложное. Но та, кто была моей душевной болезнью, теперь замужем за другим — язва закроется не сегодня, так завтра. В конце концов, единственная любовь, которой может мужчина посвятить свою жизнь без остатка — любовь к Господу.

Человек — прелюбопытнейшая тварь Божья, из чего угодно умеющая извлечь преимущество избранности. Отсюда я заключаю, что первейшим грехом из всех является все-таки гордыня. Гордыня и подвела меня тот день, ровно как и первочеловека в его саду.

Парней я отправил прямо домой, в Караульню. Тащиться с обозом ячменя, железа и черного пороха, священных столпов нашего существования, было скучно, я рассеянно велел оставить меня в покое, пришпорив коня. Галлоуэй всхрапнул, но понес леском. Видит Бог, я не искал дороги на Девять камней, уверенный, что отпущение отца Брайана хранит меня. А в Приграничье ведь как? И обычно-то дела идут плохо, а ожидаются еще хуже. Я тогда не вполне понимал эту закономерность, применимую абсолютно ко всему.

Решив передохнуть, спешился, привязав коня у ручья.

Миль пять мне оставалось до Хермитейджа.

Шесть часов пополудни по солнцу — не то же, что шесть часов монастырских. Подстелив плащ, лежал я на мшистом взгорке вблизи старой лесной тропы и смотрел в переплетающиеся надо мной кривые ветви изломанных деревьев, когда услыхал это: женский стон, жалобный, словно подневольный, прозвучал поодаль. Затем снова и снова. В голосе было явное страдание. Хоть женщина и не звала на помощь, я пошел на высший зов в чащу. Иногда она и прямо кричала. Звук то затихал, то раздавался вновь — я обнажил нож, подбираясь ближе к его источнику. И только подойдя, понял, что здесь нужна не помощь, а экзорцизм. Ранее мне доводилось слышать о таком, но видеть не видел — когда ведьма занимается любовью с дьяволом, заметно лишь женское тело, смертное, но не сам ее господин.

И вот теперь ведьма, совсем юная, но явно не девица, и впрямь лежала на подушке из трав, одна, навзничь, обнажив грудь. Девице не пришла бы в голову та поза, в которой я застал ее, выйдя из чащи аккурат меж ее раздвинутых ног, вовсе не скрытых ни сорочкой, ни юбками. Закрыв глаза, извивалась она на влажной земле.

Мне стало жарко. Я смотрел и смотрел.

Выгибаясь в зарослях папоротника, простертая, непристойно открытая передо мной, она щипками терзала соски нежной груди, округлой и белой, покуда те не налились кровью. Мне следовало подать голос, но лучше убраться восвояси — а я не мог. Я только смотрел, как расходятся ее ноги, обнажая моему взору сокровенное.

Затем бедра ее затрепетали, содрогаясь, она задвигалась понятным образом — принимая невидимого хозяина, поясница прогнулась, как если бы вбирала мужчину все глубже. Невероятно, но я бы поклялся, что она сейчас не одна… В голове шумело. Багровая рана женского естества взирала на меня самого — как бездна, в которую я скользил.

— Пожалуйста, — вдруг попросила она, не открывая глаз, стараясь унять зуд руками, раскрывая себя особенно широко, — пожалуйста… снизойди! Не могу больше! Скорей!

Не оставляло сомнений то, о чем она просит.

Я не ищу оправдания делам человеческим наущением дьявола, я говорю как есть. Все, что творим — творим именно мы. Нож выпал из моей руки, я шагнул вперед, упал на колени, путаясь в одежде, подминая ее под себя.

И вошел в нее, текущую похотью, словно по маслу — если она и случалась с дьяволом, то не заметила подмены — и трудился до тех пор, пока отдельные ее вскрики не слились в сплошной трепещущий на губах стон. Я занял место Сатаны у нее между ног и кончил бурно, залив ее семенем, словно между нами впрямь произошло черное таинство — и ко мне перешла часть силы ее подлинного любовника. Во всяком случае, поднимаясь с нее, я ощущал себя именно так… и меня пошатывало. Отвалился в сторону и лег на траву рядом с ней. Молодая женщина засмеялась, мягко потягиваясь, как после приятного сна, растирая ладонью влагу на том месте, которое только что покинул я.

— Бравый наездник ты, маленький монах… а можешь еще?

— Могу, — огрызнулся я, пробуя отдышаться, — еще попросишь остановиться. Тебе заправить сейчас же?

Все так же не потрудившись прикрыться, с задранной до пояса юбкой, она повернулась ко мне, прильнула, сладко поцеловала. Впервые взглянула в лицо. Глаза зеленые и пьяные, как хмель, острый язык — легкий, как у гадюки. В рыжих волосах — веточка вереска, на виске — прилипший стебелек мха, повторяющий ход вены.

— Конечно, — отвечала, ничуть не обидевшись. — Немедленно, пожалуйста.

И она не попросила остановиться.

И ни разу не попросила пощады, до самого конца.

Но вот время-то действительно остановилось, миры и звезды померкли, никого не стало, только черная, чистокровная похоть жила во мне, жгла ее. Совершенно уверен, ей было больно, но боль только увеличивала, подогревала ее жадность ко мне. Не знаю, когда я оторвался от ее груди, когда ее руки выскользнули из моих волос, но небо уже серело, над нами смеркалось. И никогда еще я не чувствовал себя лучше, несмотря на свое несомненное падение.

— Улица Псалмопевцев, — она наконец поднялась с земли, отряхнула юбку, не потрудившись вытереть исподним бедра от моего семени. — Джедбург.

— Почему ты думаешь, что приду?

— А то я лютых кобелей не встречала.

— Бордель? — спросил я, прищурясь.

— Зачем? — она не обиделась. — Спросишь дом вдовы Керр. А ты вправду монах?

— Нет.

— Беглый? Расстрига? Священник? Почему я тебя не знаю?

— А как зовут-то тебя?

— Агнесс.

Грех обманул меня снова.

Шотландия, Средняя марка, Джедбург, июнь 1514

Уот, скотина этакая, только засмеялся:

— Агнесс, ненасытная рыжая сучка? Больная на голову? Дружище, ты наивен, она дает всему Джедбургу! Ты не мог бы выбрать сливную лохань просторней.

Крайности в натуре Хепбернов, избегать их меня научил горький опыт. Но тогда опыта не хватало. Имя у нее было самой чистоты — Агнесса. Я изгнал из этого имени агнца, для меня она стала — Несс. Пророческое поименование, если помнить про кровь кентавра. Яд, яд был в ней, которым я не мог насытиться, как не могла она насытиться мной. Что влекло ее больше — член, тонзура, привкус богохульства или мои глаза, которые, клялась она, любит? Они напоминали ей лед на Тайне близ моря, близ Бервика. Они и были льдом.

С ней я погружался во тьму, глубину которой измерить не дано никому, которая пугала меня тем, как полно я был вынужден отдаваться похоти, страсти, женщине. Тут я терял себя, как мужчина. С меня ей было нечего взять, но давала зато с чрезвычайной щедростью. Маленькая Несс. Кольцо моего копья, причуда моей похоти. Я всегда платил за любовь, это давало мне ощущение непричастности к любви — но только не ей.

Иголку легче всего скрыть в стогу сена, между травы. Знал ли я, что был одним из многих? Конечно. Но это не имело значения. Всякий раз, как приходил к ней — она ожидала меня одна, хотя не могла предвидеть, и я не сообщал о себе заранее. Лачуга на окраине Джедбурга, на улице Псалмопевцев, была окружена теми самыми домами, куда направлял меня сердобольный Уот — Несс жила меж этими девицами, давала им отвары трав от беременности и горячки, но проституткой в привычном смысле не была. Она выбирала себе мужчин сама, утверждая, что так ей велит дьявол.