— Значит, нам сама Диана сулила быть вместе. Ты и я. Неблагословенный, не имеющий души, и жена, облеченная в солнце. Я видела ее в тех снах, что посещали меня в лесу, после того, как Он проливался в меня… и тогда она отражалась во мне.

— Господи, Несс, что ты несешь. Не проговорись при ком другом, дитя мое. Что это у тебя в руках?

— Беладонна, рута, кружева королевы Элинор.

— И зачем?

— Тебе не нужно знать, ты — мужчина. Твое дело проникать, проливать семя. Займись своим делом, рыженький!

И тут же вверх по бедрам взлетали сорочка с юбкой, и обнаженные бедра пленяли, и оплетали меня колени. Мы подходили друг другу, как ключ к замку. Вот только что именно скрывал отворяемый мною замочек… Ее невозможно было насытить, как невозможно насытить меня самого. Некий германский рыцарь, как говорит Нидер в своих «Наставлениях», совокупляясь с хорошенькой девушкой, обнаружил, что катается в грязи в объятиях мертвого зверя. Но мой зверь был очень, очень живой.

— Не нужно ли тебе милосердия?

— Отдери меня как следует, Джон!

Шотландия, Лиддесдейл, Хермитейдж, июнь 1514

Уилла, как и меня, беспокоило то, что не беспокоило Патрика. Второй месяц по нашим землям блуждал человек, должный нам не только приличную сумму денег, но и кровную месть за смерть сына — Симс Литтл Свиное ухо, рейдер, несмотря на свою мягкую, обаятельную рожу и плотное брюхо, отчаянный. Патрик все твердил — возьмем, никуда не денется — но занят был больше рейдами к южанам за скотом и движимым добром. Понять его тоже можно было, лето — время горячее, то, что не стянешь ты, уведут другие, однако и выпустить из внимания Симса полностью мы не могли. На севере он не появлялся — Глендиннинг и Лохвуд были о том одного мнения, значит, мог сколотить шайку ребяток где-то на Спорных землях. Уилл варил свою мысль дней пять, пока наконец снял с нее пенку и пришел к мастеру Хейлсу, но тот был хмур и недоверчив:

— А кто принес весть? Весть верная?

Уилл пожал плечами:

— Старого мерзавца видали совсем рядом, в Ньюкаслтоне. Ты ждешь, что он заявится сюда? Да еще подговорит кого ворота открыть?

Симс мог, и это мы знали все трое. До конца еще не проверен на излом каждый из своры, и который треснет, прежде чем мы возьмем Симса Литтла?

— И гнаться за ним ты считаешь доброй идеей? — уточнил Патрик.

— Гнаться — нет. Взять на живца — да. Разве он откажется от случая подсечь брата мастера Хейлса? — Уилл говорил серьезно, глаза смеялись. — Добыча жирненькая! Я буду долго говорить об этом где ни попадя, я выеду просто погулять, как много раз выезжал, но теперь — в ту сторону. Все ж знают, что я тюфяк на гнилой соломе…

— Да брось, — отмахнулся Патрик, имея в виду умученного Гилберта, — чего только с дыбы не сболтнешь.

— Не скажи. Есть слух — есть и погляд. Меня устраивает. Никто ж, кроме вас, не знает, что у тюфяка — цельный камушек внутри.

Рассудительность, так чисто явленная у Адама, из нас четырех, определенно, досталась еще Уильяму. И камушек у него внутри был основательный.

Патрик кивнул:

— Кого берешь с собой?

— Дюжины две. На больше сунуться побоятся. Да ори погромче за столом и на конюшнях, что отправляешь меня на охоту за дикой свиньей. Пусть знают, пусть передадут…

— Есть кто, кому ты можешь полностью доверять? Из тех, кто пойдет с тобой.

— Да, Поскакун.

— Уверен? Мне две новых могилы на старом кладбище не нужны совершенно.

— Насколько тут вообще можно быть уверенным. Он был в ссоре с Симсом, и он Тернбулл, не Литтл. Это важно.

Это крайне важно. Принадлежность фамилии и присяга лэрду — то, на чем стоит мир Долины и враждующих племен в ней. О христианстве тут и не слышали, кровная месть почиталась в высший закон. Мы и должны свершить высший закон, не закон Христа, нравится нам то или нет.

— Каждого из тех, кто пойдет с тобой, Уилл, я лично на ремни порежу тем самым Гилберта ножом — если что не так…

— Нет, — наш средний ухмыльнулся слишком узнаваемо. — Этого, братец, ты за столом не ори. Рановато будет.

Уилл Хепберн, громко спроваженный Патриком и мною, отправился на охоту за дикой свиньей на третьей декаде июня.

Шотландия, Средняя марка, Джедбург, июнь 1514

Весь июнь я засевал ее поле, все глубже погружаясь в пучину греха. Ибо не должно любить в женщине тело, не любя также и душу. Но Господь позабыл вложить ее ей. А мою ровно вынули и выпустили прочь, освободившееся место утяжелив крепкой похотью, огнем чресл, не утихающим никогда. Я был болен ее ртом, острыми сосками грудей, встававшими от единого прикосновения, щелью между ног, ведущей в преисподнюю — когда Хепберн не может залить жажду убийства кровью, он заливает семенем доступное лоно. Мужественность смеялась надо мной, зайдя со слабой стороны. На Троицу я спросил:

— Поедешь со мной в Эдинбург?

О чем я думал тогда? И чем я думал? Чем собирался заняться с ней в Эдинбурге, кроме понятного-то?

Но она посмотрела на меня снисходительно, как на младенца:

— Да разве ж я успею? И потом, ты же убьешь меня не поздней Дня Пресвятого Сердца — того, кого вы, бедные, зовете Господом нашим, а сами пьете кровь и едите тело его… Убей меня, Джон!

— Ты… в уме ли?

— Но у тебя же не будет не стыда, ни страха по твоему крещению, а я спасусь, распятая тобой, разве нет?

— Молчи. Ты не понимаешь, что несешь. Лучше целуй меня.

— Здесь?

— Ниже, — и она взяла ниже.

И как же точно взяла.

На третьей декаде июня я разве что не ночевал в аббатстве. Отец Джон Линн как-то в те дни обронил в трапезной:

— Вы юны, милорд епископ, для сана, который избрал вас. Вам следует блюсти себя крепко.

«Исповедь» Августина я не прочел и до половины, обнаружив однажды на пюпитре в скриптории, где обычно оставлял книгу, того самого Иоганна Нидера, открытого на цитате, которую знал и так. Выезжая из аббатства обратно в Долину, еще замедлил я было свернуть знакомой дорогой, когда на Аббатском мосту через Джед, обернувшись, мельком, увидал вдруг старого знакомого, какого обыскались мы по Спорным землям, но быстро он канул толпу, юркнул на задворки, пока я соображал. И бросившиеся за ним парни вернулись ни с чем.

Или мне померещилось?

Франц ругательски ругал меня, гоняя по холму Дамы новым приемом, но думал я только о том, как вернуться в Джедбург, и повалить, и войти.

Джедбург той поры был мал. Да, впрочем, он за эти годы не сильно вырос — захолустное место, кормящееся вокруг и около обители, да еще вокруг и около ярмарки, конных торгов со скачками. Галлоуэев на продажу сгоняли с окрестных тридцати миль, аббатство закупало овец — в собственные стада. На окраине города, в паре миль от церкви Троицы, стоял постоялый двор — два этажа покосившегося строеньица, в первом из них подавали эль, хлеб, ветчину. Вот и все развлечения не в базарный день. Дома — плетенки из ивняка, обмазанные глиной, каменных на весь город разве пяток найдется, один из них — дом бургомистра, там же тюрьма и пыточная городского палача. Сколько раз я проезжал под узкими оконцами этого узилища — не упомню. Воров, конокрадов и рейдеров, взятых с поличным, вешали на раскидистом дубе за городской чертой либо топили в Джеде, хороня на пустыре, за перекрестком. Слава Господу, нечистоты кучами на главной улице не лежали, не то, что в Хауике, но коровам случалось пастись, если сорвут привязь на заднем дворе. По воскресным дням горожане, черти, практиковались в лучной стрельбе, во владении «щеколдами» либо гоняли хендба вместо того, чтоб прийти на службу — мы с отцом Брайаном видели в церкви только женщин и детей, а из парней разве немощных да тех, кто назначил здесь свидания своим любезным. Этих как раз отцу Брайану приходилось выгонять из исповедальни, занятых там тем, чем обычно я занимался у Псалмопевцев. Как ни смотри, а сан дает свои преимущества, попробовал бы кто выгнать из исповедальни меня. Извлеченную из потайного укрытия парочку отец Брайан частил на все корки, как умеет только старый приграничный священник. Девица — уже не девица — прятала лицо в передник, изображая слезы. От женщины всегда ожидают покаяния, когда провинились оба, эта же кривлялась с явным притворством. А парень — тот откровенно веселился. Угроза не допустить к исповеди не проняла, тогда отец Брайан рявкнул ей: