Он взял реванш за былое унижение на посвящении в рыцари четыре года назад! Милый мальчик в силах сделать то, что не под силу самому королю Шотландии — жениться на любимой королем женщине. Он выполнит волю монарха, но так, что тысячи змей ревности будут терзать плоть Джеймса Стюарта — пожизненно.

Я выиграл.

Та безумная шалость, которой отдавало его приключение, воплотилась позднее в их сыне — в совершенстве. Мой племянник во всей его красе был зачат до греха, одной собственно этой фразой.

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, июнь 1511

Они обвенчались в Эдинбурге, в Сент-Джайлсе. Король был посаженым отцом невесты, король добавил ей приданое, король накануне свадьбы действительно утвердил в правах Адама Хепберна как графа Босуэлла и лорда Хейлса. А после Адам привез молодую графиню в Хейлс для празднования среди своих. Вслед за Адамом прибыл и брат леди-матери, Александр Гордон, граф Хантли, привезший новобрачному, как подарок к свадьбе, еще и баронство Крайтона. Его Величество щедр, что и говорить. Леди-мать с трудом удерживала на лице благопристойное выражение.

Я слишком хорошо помню весь тот день до самого их приезда, он застрял во мне, как наконечник арбалетного болта, врос в мясо, покрылся снаружи плотью, но, вот — нажми и прочувствуешь его плотность и тяжесть под кожей. Память — самое величественное из зол. Глашатаи возвестили приближение пары издалека, волынки взревели на стенах и во дворе Хейлса, где, стараниями дяди Крейгса, уже был возведен турнирный помост, и столы теснились в холле, блистая растянутыми на них льняными скатертями и старым серебром фамильных блюд. Тут было буйство цветов в одеждах, изобилие алого, золотого, синего, тут в густом, пахучем июньском воздухе, едва разбавленном слабым ветром с реки, парили вымпелы сильнейших семейств: Хепберны Хейлса, Крейгса, Бинстона, Уитсома, Хоумы, Гордоны Хантли, Дугласы, Хеи, Бортсвики. И Стюарты, конечно — в Хейлс молодую графиню сопровождал старший брат, тот самый черт Треквайр. Никогда не видел парня, к которому бы так липли женщины, хотел он того или нет — лишь только поведет бровью.

Мы снова все вчетвером — леди-мать и трое ее сыновей — стояли на ступенях холла в ожидании, пока кавалькада гостей вместится во двор, пока граф Босуэлл спешится первым, протянет руку всаднице на белой лошади — хрупкая фигурка в зеленом платье. Она явилась к нам в зеленом, новая владычица Хейлса, словно вышла из-под холма. Мардж непременно подумала бы о ней что-то такое. Она спешилась, как королева, кровью которой в своем роду гордилась, она ступила на землю, как фейри ступает на сизую хмарь болот — легчайше, уверенно. Шлейф ее платья подхватил мальчишка из Бинстонов, и она одарила его улыбкой. Над верхней губой у нее была родинка — маленькое несовершенство, сообщающее облику неизъяснимую прелесть. Зеленые глаза, суженные, приподнятые к виску, грива рыжих волос, разлитая по плечам, украшенная дерзко, полевыми травами — васильками и чертополохами.

Та самая Агнесс Стюарт.

Я приветствовал ее, не поднимая глаз. Ей, вероятно, сказали, что младший брат Босуэлла прежде собирался в монахи, потому она приняла мою странность за целомудрие. Я же был против нее заранее: мешаная кровь, сомнительная честь, не девица, а условие брачного договора для вступления в права наследства — и только-то. Я мог случайно слишком явно выразить свою неприязнь, а оскорблять Адама мне не хотелось. И вот мать говорила что-то, что-то говорил Адам, ей кланялись братья, после мы расступились, пропустив пару ко входу в холл. На пороге мой обожаемый старший брат подхватил ее, словно бы в вольте, и оттуда, сверху, взлетев, взмахнув синим и золотым из-под зеленых юбок, на миг запечатлясь в небесах, над толпой, опираясь на его плечи, она обронила единый взор, и наши взгляды сомкнулись… а потом он внес ее на руках под своды холла — сквозь лавину приветственных криков гостей, ропот тамбуринов и флейт, вой волынок.

На лицо матери, когда они прошли мимо, было страшно смотреть. Время владычества Маргарет Гордон в Хейлсе завершилось, самозванка пришла ей на смену. Я же стоял, немой, так же обескровленный открывшимся мне ужасом, знанием о себе самом. Потому что мир мой, едва начавший выстраиваться и обретать четкие формы, рухнул, разбитый в осколки, занозивший мне душу.

Я более не мог оставаться в Хейлсе.

Я всегда знал — Святое писание недоговаривает.

Между Каином и Авелем наверняка стояла женщина, которую пожелал старший.

И тогда Авель убил его.

Больше я ничего не помню.

Много лет я вытаскивал из себя по обломку, по осколку воспоминание, что же произошло потом, но извлечь наконечник стрелы не получилось. Господь сохранил меня от того, чтобы я помнил всё. Это я-то, до мелочей восстанавливающий перед собою картины детства, пусть самые скорбные… Но тут разум перегорел, как свеча. Вот, черное пятно на странице. Так и спустя годы прикосновение к скрытой загноившейся ране ужасающе и невозможно.

Наверное, был пир. Наверное, был турнир, но я его уже не увидел. Турниры в Хейлсе вообще как-то выдались не по моей части. Наверное, был огонь в камине, согревавший теплом новобрачных за главным столом, под балдахином с нашим гербом. И вокруг орали, пили, ели, ели люди, празднующие брак моего брата, вольно же им… Мне было не до того — иное пламя бушевало во мне, сжирая внутренности и самую душу. И я, к сожалению, знал название этому пламени, знал и имя. То было имя моей невестки. Как быстро и неотвратимо свершилось непоправимое! Она остановила время единым взглядом. С той минуты всё мое — часы и дни — было для любви. С той минуты я нес на себе грех тройного предательства — Бога, себя и брата, но всё, что меня оправдывало, было любовью. И всё, что меня клеймило, было ею же. Вся моя прежняя жизнь приравнялась к сломанному пенни, не более. Вся моя прежняя боль обесценилась этой, новой — теперь, когда я так коротко и напрасно вкусил покоя в родном доме. То, что казалось мне раньше адом, теперь не являлось им вовсе. Выходит, я жил на краю пропасти, не подозревая о том, и вот меня скинули вниз? Раньше была любовь и ненависть, и было понятно, что выбрать. А как выбирать между любовью и любовью? Между ненавистью и ненавистью? Меня рвали на куски, словно в четвертовании, белые кони Хепбернов: страсть, похоть, зависть и ненависть.

Я закрывал слух, морщась от пьяных воплей сотрапезников, прославляющих мужские доблести Хепбернов, целомудрие прекрасной графини Босуэлл. Я был заперт в себе самом, в ужасе и смятении, в понимании, что прошлого не вернешь. Я познал все угрызения первочеловека, лишившись духовной невинности, рая братской любви. Я понял о себе очень многое в единый миг: как хрупка корочка нежности на зияющей пасти алчности. Я понял, что могу поднять на него руку — ту, неблагословенную — и устрашился. Я не мог оставить этого так, оставаться в Хейлсе, и было только одно место, где я бы скрылся от себя сам… и, не менее, чем себя самого, я боялся этой возможности.

Уилл толкнул меня локтем в бок так, что треть вина пролилась прямо в жаркое:

— Давай… на тебя все смотрят! Да что с тобой, Джонни, в конце-то концов⁈

Я встал, пожелал всяческих благ молодым, выпил.

И выпил в итоге достаточно, чтобы стоять на ногах, но плохо понимать, что творю. Ничем иным не объяснить, как я оказался в Западной башне на винтовой лестнице, столько раз сослужившей мне не самую нужную службу: порой именно что необходимо оставаться в неведении… тогда удары судьбы пусть и болезненны, но не так горьки — ведь не знаешь причин. Осведомленность всегда была моим проклятием. Словом, они были там, пока внизу, во дворе, в холле, кругом догорали факелы, и гасло остатнее, уже усмиряемое съестным и хмелем веселье.

— Душа моя, жизнь, свет… — никогда я не слыхал у Адама такого голоса.

— И ты никогда не попрекнешь меня? — знала же, что спросить!

— Ни единым словом!