— Ты мужчина, Джон. В юдоли земной тебе не раз представится повод для скорби. Тем и хорош, тем бесценен уход от мира, что уберегает нас от неспящего жала смертной любви, оставляя только любовь божественную…. вечную! Ту, которая не престанет.

— Стало быть, вы тоже любили, отче? И скрылись?

Он странно взглянул на меня:

— Почему любил? Люблю и теперь.

— И те́рпите?

Промолчал.

О чем говорить, когда всё понятно обоим? Никакие рыбные садки, никакие бдения в церкви сутки напролет тут не помогут — их больше нет. Никакое время не исцеляет искренне любящее сердце, сраженное потерей. Чем глубже я зарывался в книги, тем сильней смердело у меня за спиной.

Я нес на себе своего мертвеца.

При правлении короля Джеймса IV, при самом его начале, мне рассказывали, родилось в Эдинбурге необычайное дитя — как бы двое младенцев, срощенные в одно по спине. Две головы, два сердца в каждой груди, по паре рук и ног, ниже пояса — мужское свойство, но они были намертво соединены злобной природой по хребту. Бедный урод, называемый двойным именем, прожил двадцать восемь лет, был воспринят как чудо и добрый знак, король велел выучить его грамоте и письму, музыке и игре на инструментах. Четыре иноземных наречия изливались из двух ртов его, кроме нашего… История же кончины этого существа засела во мне занозой, хоть я и не знал его. Один из братьев умер первым, когда же оставшегося просили утешиться, он отвечал: «Как мне утешиться, когда брат был мне с рождения и радостью, и утешением? Вместе мы радовались, вместе печалились, теперь же нет его. Вернуться в прах, из которого мы пришли, из которого состоим, — и рассеяться, вот о чем я молю Господа. И поскорее, Боже мой, поскорее!».

И впрямь недолго промучился он, покуда труп мертвеца гнил на его спине, проникая ядом в общую кровь, и принял конец с благодарностью Создателю.

Вот и я был тот одинокий близнец.

Полгода прошло со смерти Адама. Я все еще выл, когда прикасались к ране.

Полгода пронеслись по стране новым ураганом, крушащим надежды. Казалось, каждая новость будет теперь черней предыдущей, и времена идут к завершению, по крайней мере, для нас. Как жил я те полгода, не помню. Во мне никогда недоставало смирения, чтобы принять потерю. Первое время я так именно и думал — надобно смириться. Недостаток смирения — именно то, за что я чаще всего нес в монастыре если не наказание, то порицание. Умно поступил кузен Уитсом, уговорив меня вновь отдаться францисканцам, образец отца Джейми был мне единственным ограничением, единственным образцом. Так вот, смирение. Я жаждал утешить себя и примириться с тем, что произошло, однако не мог. Сердце рвалось, едва я прикасался к воспоминаниям. И лишь много позже понял, что так оно и должно быть у живого человека… тут, вероятно, требовались слова молитв, но внутри меня была пустота. Я все сказал на погребении Адама, а после — утешая его вдову. Для меня самого утешения не осталось. Осталось мне — стоять недвижно под набегающей, накрывающей с головой волной черного отчаяния, гнетущего горя, повторяя себе раз за разом: это уже случилось, этого не избежать. И нет, с этим мне не смириться.

Какая глубина молитв справится с этим? Мне не хватало силы духа. И однажды, обессилев от боли, я сказал себе: да, я их потерял. Да, мне жить с этим до конца дней. Это уже случилось. И мы не свидимся вновь. Пока я пытался именно примириться с потерей, отчаянно сторговать у вечности возможность однажды увидеть любимых хоть на небесах, дыра в моем сердце хлестала кровью, ибо я хотел себе милосердия на земле и не имел терпения дождаться встречи. А какое же на земле милосердие… Признав потерю, я признал и рану внутри себя — вечную рану, признал и то, что мне с этим жить до скончания дней. И, как ни странно, мысль о том, что милосердия не будет, освободила меня. Грешен, я скверный христианин, отец Джейми говорил мне то же, однако понимание милосердия чуждо сердцу приграничника.

Боль вызывает ярость. Признание того, что боль нескончаема, побуждает к поиску средств, как жить с этой болью. Вот я и жил. Еще один день до вечера. Еще одна переписанная в скриптории страница. Еще одна проповедь на стих Екклесиаста — отец Джейми строго спрашивал с меня этих заданий, а лучшие велел говорить братии вслух. И еще один прием, разученный с Францем, конечно же. Вероятно, это было странное времяпрепровождение, но в те года, в той сумятице междоусобиц, что охватила разобщенную страну, об этом никто не думал. Что я был такое? Младший сын рода, уже не послушник, однако еще не вполне священник, волей родни перешагнувший сразу несколько ступеней в клире, но не доросший до них по возрасту… никто не знал толком, куда меня деть и что со мной делать. Тем более, с Сент-Эндрюсом не заладилось — крестный проиграл битву за престол архиепископа, проиграл уже в третий раз. Кузен Уитсом, навещавший меня в монастыре, сетовал, что дела семьи и вообще пошли не в гору — в регентство королевы Маргариты Хепбернов одного за другим отставляли от теплых придворных кормушек, однако железной волей леди-матери мы успели провернуть главное: опекунство над маленьким графом не ушло из семьи, несмотря на то, что главой рода на деле осталась женщина, вдова.

— Не время сейчас высовываться, — говорил кузен Джеймс, — отец-настоятель хвалит тебя, да и возможностей просвещения в столице ничуть не меньше. В Сент-Эндрюс ты еще успеешь, Джон.

Слова были пророческими, но сбылись далеко не сразу.

— Теперь же лучше переждать.

Я кивнул. И слушал его в пол-уха, словно находясь за стеной, словно и впрямь из-под воды. Лично я намеревался переждать вечность — пока меня не отпустит. Однако в конце февраля, когда дороги Мидлотиана представляли собой сплошь густую жижу из смеси глины и снега, леди-мать попросила меня вернуться в Хейлс.

Да что же им там от меня вновь понадобилось? Гонец толком ответить ничего не смог, кроме того, что госпожа графиня — обе госпожи графини — в добром здравии. Я велел мальчишке-послушнику увязать в узел перемену белья, ибо не намеревался надолго задерживаться в родном доме, и пошел к настоятелю.

— Опять? — спросил он меня, не поднимая головы от маргиналий жития Святого Франциска. — Я мог бы уже читать это по звуку твоих шагов, Джон. Куда же на этот раз?

— Как и прежде, отец Джейми.

— Вот пример редкой настойчивости. И сколько ран ты привезешь обратно на этот раз?

Довольно безжалостный вопрос, я бы сказал.

— Что ж, ступай. Не стану спрашивать, когда ты вернешься. Благослови тебя Бог.

Это уже не походило на прощание учителя с учеником. Он знал обо мне то, чего не знал я сам? Я чувствовал себя так, словно время разорвалось, и ничего не происходило. Словно время замкнулось в петлю и, приехав, я вновь вернусь к живому Адаму… а, может, я и не уезжал, и осени этой чудовищной не было вовсе, и мне это только снится? Я шел через монастырский двор, где звонили к службе, и серые рясы со всех сторон стекались ко входу в храм, одна же из тех теней, сгорбленная, тем временем замерла в нише галереи, уставясь себе под ноги, на схему, начертанную в грязи. Затем тень встрепенулась, словно проснувшись, подняла взор — и в костистом лице, в очертаниях сломанного носа, в грубом шраме на скуле, во впадинах глаз, выцветших до светлого льда, я мгновением увидел свою старость, словно заглянул в зеркало. И содрогнулся.

— Ты поедешь со мной, Франц?

— Я не ты, сын мой, не сам себе слуга… Но ежели отец-настоятель отпустит…

Отец-настоятель отпустил. Кажется, он рад был избавиться от нас обоих.

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, март 1514

Дорогой гонец мямлил и запинался, то ли не знал, в чем дело, то ли было не велено говорить. Это вполне в духе леди-матери — распоряжаться сыновьями по своему произволу, не ставя в известность о целях. Всеми вестями тогда в нашей семье владел Уитсом, свойство полезное, надо бы и себе завести такое же. Пока же я припоминал все, недавно сказанное кузеном, и не мог найти концов, откуда размотать клубок. Средство, впрочем, вышло самое простое — всегда надо спрашивать о здоровье. Так я узнал, что мастер Уильям благополучен, а мастер Хейлс, в отличие от графинь, плох. Это Патрик-то, всю жизнь славившийся железным здоровьем, отродясь не схвативший даже и насморка.