— Я ж со всеми пришел. С рейда. Али сами не помните, там бы пожрать да лечь, а не топить кого…

— Долго ли умеючи?

— Не мое дело. Не я.

И на любые мотания кишок на кулак он все твердил «не мое, не я», пока не потерял сознания от боли.

— Берти, — сказал наконец все это время молчавший Уилл, — перешиб бы ты ему хребет, что ли. Пусть подыхает. Медленно.

И Патрик мрачно, согласно кивнул.

И тут я, вовремя отвернувшись, проблевался в камин. Не устоял.

От Гилберта ничего не осталось. Каяться он не стал, исповедоваться тоже. То, что осталось, кончилось к утру, хотя Катберт обещал, что еще поживет. Все же малоопытный, но рьяный палач — наказание Господне. Останки повесили на стене, воронье пировало.

После пыточной ощутимо хотелось переодеться. Не то, чтоб, обмочившись от боли, Гилберт замарал мне сутану, но я стойко ощущал себя в грязи. Я был весь окутан, как нательной рубахой, миазмами чужой смерти, и приказал подать горячей воды. Правду сказать, я еще и продрог, несмотря на то, что в пыточной было жарко. Меня везде окружали взгляды, глаза — то ли мне так казалось, что свора пялится на меня с полным бесстыдством — то ли потому, что и другие глаза — Патрика, Уилла, Гилла, Катберта — качались в моем внутреннем взоре. Пока я шел через нижний холл, свора перешептывалась, замолкая при моем приближении, и только кухонный мальчишка, нагнав, доложил, что воду понесли наверх. Вода-то есть, но ходить в пледе, как горец, вовсе мне не хотелось. Между тем, я помнил, где можно раздобыть сменное платье, если набраться дерзости. И направился в башню Дугласов. Поднялся на этаж, и выше, и помедлил у той двери, за которой все эти дни болел Патрик, а потом сделал шаг наверх. И другой, по винтовой лестнице к стрельчатому окну, и еще один. Ну, вот и пришли.

Резная крышка кипарисового сундука поднялась с мягким стуком, петли ходили как новые, точно недавно смазанные. Тонкая шерсть дублета, плотное сукно плаща. Шовчик ровный, стежок к стежку. Каждая петелька филигранно обметана, пуговка обтянута без морщинок. Никогда не задумывался, сколько ему стоили его наряды, но, судя по чистоте работы, немало. Не было случая видеть в придворном, в роскошном, однако вот эта рабочая, повседневная одежда рейдера сшита так, что сразу видно: цены немалой, немалого удобства добротная вещь. Примерил — легла на плечи, как родная. И, слава Богу, на дублете не было никакого запаха, он пах только моим минувшим страхом, сиротским детством при живом отце.

Горячая и яркая ненависть вскипела во мне. Я ощущал себя так, словно заживо содрал с него кожу.

Когда спустился этажом ниже, братья хмуро сидели, разделенные пустой столешницей с кувшином эля на ней. Уилл, завидев меня, хмыкнул, Патрик крякнул. Выражение их лиц заслуживало того, чтоб обрядиться в покойницкое.

— Этого только нам недоставало, — сказал мастер Хейлс. И прибавил странное. — Добро пожаловать домой, Джонни!

Тонзура на затылке понемногу зарастала, но это дело поправимое, думал я. Забавное свойство алчности человеческой — желание усидеть меж двух лавок. В Лиддесдейле я надолго снял сутану, натянув на себя клеймо рода, кожу отца, шкуру кентавра, пропитанную ядом насилия и жестокости. А последний посмертный привет лорда-адмирала получил и еще спустя пятнадцать лет, уже в Босуэлл-корте, когда этот упрямый мальчишка выволок из забвения «олд-хепберн». Зачем? Почему я позволил? Почему не велел сжечь? За волосы, судьба тянула в грядущее за волосы, словно Ахилла, не только меня самого — в грядущее и в неизбежную смерть.

Симса, между тем, не нашли. Как не нашли и сотни крон, стащенных из комнаты Патрика, видать, ровно в Пасхальную службу.

— Спасибо, что взял деньгами, — Патрик деловито перекрестился, хотя обращался явно к нечистому. — Вот же крысиный ублюдок! А ты говоришь — два раза по десять, больше не берет…

— Так потому и взял, что не собирался уже возвращаться. Где его искать теперь?

— Кто ж знает? Предупредил эту дрянь кто-то из тех, кто ездил за ним.

— У него и у самого чутье отменное. Такого оставишь за спиной, Патрик, мало не покажется. И за сына, который племянник, он нам теперь кровничек.

— Да я понимаю. Ребят разошлю, чтоб поспрошали. Туточки, в Хаиук, на Спорные земли.

— Если не спугнут, то предупредят.

— Не станут. За те деньги, что я им пообещаю за Симса, они мне Иисуса Христа заново приведут, чтоб распять. Да вон к Керру пошлю нарочного, чтоб и он объявил награду, как лорд-хранитель Марки. Никуда Симс не денется. Рано или поздно всплывет, голубчик, по Лидделу брюхом кверху.

Но, кроме беглеца, надо было решить с оставшимися. Кроу, Тернбулл, Мэттьюс — все они ходили в приятелях у Свиного уха. Джок Кувалда и впрямь собрал вещички да и покинул Караульню, решив обойтись безо всякой рекомендации. Кто из столпов пошатнется следующим, оказав неповиновение мастеру Хейлсу? Ощущали мы себя неуютно — захоти свора поднять бунт, они бы провернули это мигом. Спасло то, что и в самой своре пошли разброд и шатания. Патрик Хепберн показал клыки и был признан годным лэрдом, кроме-то его талантов рейдерского капитана. Живучий, хваткий, чутьистый, он был прирожденным вожаком, хотя граф из него получился бы препоганый, в сравнении с Адамом-то, но кто из нас был хорош в сравнении с Адамом?

На другой день после казни младшего Литтла к мастеру Хейлсу подошел Том Тупица и внезапно вывалил:

— Кошеля он завалил, это правда. Хоть и не своими руками.

Жесткая складка залегла между бровей старшего, он так и впился взглядом в рейдера, но Тупица был на вид прозрачен, как стеклышко в соборном витраже.

— Почему не сказал сразу?

Том, казалось, вопросом был удивлен:

— Ну… глазам не поверил. Гилли-то я сколько лет знаю, может, примерещилось.

— Мне зато не примерещилось в бок арбалетный болт получить, — проскрежетал Патрик, — сукины дети. Хорошо. Того, кто расскажет, как было — помилую. Но даже дыхнете вдругорядь помимо моего позволения — отдам палачу, как его вот.

Кивнул на стену, где череп Гилберта щерился в жуткой усмешке.

— Потому что нет вам больше доверия, дети мои… и пощады от меня за подобное более никто никогда не узнает!

И тогда, после угрозы и казни, не после милости, они пошли косяком.

Кто-то слыхал, как по осени цапались Роберт Кошель и Симс Свиное ухо, но все заслонила громада Флоддена. Кто-то удивился, что болты прилетели Патрику и Роберту с разных сторон, и да, тот, что задел Патрика, прилетел изнутри своры. Кто-то видал, как Симс туда-сюда таскал расходные книги, шмыгал по комнатам господ. Но никто не придал этому значения, дело-то хозяйское, кастелян ведь.

Патрик каждому задавал один и тот же вопрос:

— А чего сразу не сказал-то?

И получал ответ, в разных формах гласивший:

— А вы, ваша милость, приедете и уедете, а Симс ведь останется. Ну, и я останусь, и зачем мне такое. А теперь нет ни его, ни Гилберта, можно и сказать.

«Вот со всех и спросите!» — билось в моей памяти брошенное Гилбертом с дыбы. И он был прав, спрашивать тут нужно было со всех. И о том же думал мой брат, расхаживая взад-вперед меж Колодезной башней и башней Дугласов, вдоль берега Хермитейдж-уотер:

— Я не могу спросить со всех, Джон. Вот же дерьмо, дерьмо куриное!

— Почему куриное?

— Воняет гаже свинячьего потому что. Да что же это такое!

И он схватился за голову. Кажется, брат мой Патрик наконец начинал понимать, что значит быть старшим мужчиной в семье, и оно ему очень, очень не нравилось.

Главный конюх Тернбулл пришел сам, так с порога и выдал, что Симса с Гилбертом ему не жаль, сами нарвались, а коли правда, что лэрда убить удумали, а потом на лэрдова брата тоже покушались — то туда им и дорога, а он им не товарищ. Кузнец Кроу, будучи прямо спрошен, утер прокопченное рыло ручищей и махнул клещами в сторону своего сына Крейга, сказав:

— Мне до Симсовых дел нет интереса, и красть я сроду не крал. У меня две заботы — чтоб вот он вырос достойным слугой лэрда Лиддесдейла, да чтоб лэрд ценил работу Кроу по заслугам! Ваш отец так поступал, ваш дядя так поступал, да и вы тоже — стало быть, оно и верно.