И только тут, стоя над его одежным сундуком, я со всей отчетливостью понял, что из светского платья у меня с собой разве что единственный теплый дублет. А все шло к тому, что мы с Уиллом останемся здесь надолго — или я совсем потерял чутье.

Замковый ручей, Зеленый ручей, ручей Дамы оплетали Караульню петлями своих вод, с четвертой стороны текла Хермитейдж-уотер. Пройдись на запад — упрешься в могилу Килдэра, кладбище и опустевшую, полуразрушенную часовню. В мои времена над алтарем еще держался прохудившийся свод, но в двадцать пятом, словно в ответ на проклятие Данбара, он рухнул. Я шел вдоль берега один, оставляя за собой белый куб Караульни, шел к крестам кладбища, к часовне, мне надо было подумать. Неожиданно я ощутил в себе острый, как голод, порыв молиться, необходимость, сходную с жаждой. В церкви было пусто. На алтаре — огарки оплывших свеч и грубо вытесанное изображение Богоматери. Никакой церковной утвари нигде, ни одного освященного предмета. Надо бы узнать, кто здесь служит… Это была скорлупа церкви, но не сама церковь, однако мне там было спокойно, я провел в ее стенах больше получаса, раздумывая. Уилл нашел меня уже снаружи, у самой воды, на речном берегу близ омута Килдэра. Сапоги уходили по щиколотку в талый снег и грязь на берегу, по бурой воде шли желтоватые комья снега, быстро сбиваясь в грязную пену на перекатах. В воздухе влага стояла так густо, что ее можно было резать ножом. Еще немного — и в полях не останется снега, только мокрая земля, и серые тюки овечьих туш выползут на открытые пространства в холмах вокруг овчарен, и настанет весна. Шестнадцать мне исполнится через неделю.

Мы некоторое время стояли рядом, потом Уилл кашлянул и спросил вдруг:

— Ниала помнишь?

— Еще бы не помнить Ниала.

Гаденыш редкий — единственный бастард нашего отца, почему-то оставленный в живых. Он был молочным братом Патрика. Госпожа графиня, утомленная рождением погодков, не успела извести ни мать, ни ребенка, а после та натуральным образом сбежала подальше от леди-матери в Крайтон. Ниал стал появляться в Хейлсе, только повзрослев, с соизволения первого Босуэлла, и сделался ближайшим сподвижником Патрика во всевозможных пакостях — как я был верным пажом Адаму также во всяком деле. Наглость и пронырливость незаконнорожденного мешались в нем, прозванным за рост Долгим Ниалом, с ревнивой преданностью моему полусреднему брату.

— Ну, так вон он лежит, — указал Уилл.

Могила неподалеку от крохотного холмика новорожденной Мэри. Деревянный крест, на каменный не расщедрились. На будущий год сгниет окончательно — в здешней-то сырости, никто и не упомнит ни имени, ни на что была потрачена его глупая, гадкая, короткая жизнь. Разве что я один буду знать — меня-то время не лечит.

— Кто это его?

Почему-то и мысли не возникло о хвори.

— Налетел на засапожный нож. Тут у многих такие, короткие, греются в голенище. Неделю, как они приехали с Патриком в Хермитейдж по осени, и прожил всего, а концов не нашли — и виноватого не нашли. Поутру зарезали, под окна на бережок сложили…

— Добрый знак, ничего не скажешь.

— Не то слово. Патрик осатанел, орал знатно, да что с того? Мертвого не поднимешь. Это осенью сталось. Зиму он тут перебился как-то — кому рожу начистить, кого взашей вытурить, но его слушались. А теперь вот… сняли из арбалета прямо с седла, когда выехал на запад, на границу Марок. Да странно так сняли, вроде бы чужие — а вроде как кто-то из своих.

Прелестная история.

— Что значит «вроде как кто-то»⁈ Опрашивал людей?

— Да кто ж скажет-то? Не опрашивал, нет. Тебя ждал. Ты у нас самый умный — вот и думай.

Вот за этим, стало быть, мать и выбрала меня? Одного в львиный ров? Я не ощущал себя львом на этом поприще. Патрик же, сколько помню, всю жизнь свою нарывался где только мог и, по моему глубокому убеждению, нарвался именно здесь и сейчас, в Лиддесдейле. Но головы это происшествие ему не прибавило, как то впоследствии вполне показало дело Колдингема. Однако, с головой или безголовый, загибающийся теперь от гниющей раны, он был мой брат, нравилось мне то или нет. Разбирательство за мной, и месть также за мной.

— А те, кто при том был чужой, кто они?

— Чужие тут мы, Джон, и ты это помни. А они-то тут все свои, даже и те, кто чужие.

Хватки у Уилла с приездом чудом не прибавилось, но умнел он на глазах, вырываясь из-под матушкиной опеки.

— Это я уже понял. Стрелял в него кто? Известно?

— Да не видел я, меня тут не было. А у местных разве дознаешься? Это Лиддесдейл. Хуже только Спорные земли.

Кашлянул, крякнул, сплюнул на землю да и побрел потихоньку к замку. Я же остался стоять, плотней завернувшись в плащ. Перед глазами мелькали желтые комья снега на бурой воде.

За день я облазил всю Караульню — от тюремных подвалов до зерновых амбаров, и всюду меня сопровождал Свиное ухо. Его пояснения были как полезны, так порой и весьма утомительны, Симс шлялся за мной по замку, причитывая, как бабка старая, мол, радость-то какая, что вы приехали, милорд Джон с мастером Уиллом — до тех пор, пока я не послал его проверить, вымыли наконец пристойно пол в холле или нет. И заодно проследить, чтоб на стол больше гостеприимных лепешек не подавали. Дугласам пусть этакое тут подают, не нам. Сам же продолжил обход, опьянясь огромностью выпавшей мне власти — за болезнью Патрика, за неповоротливостью Уилла. Мне даже не было никакого дела до взглядов, которыми провожали меня обитатели Хермитейджа, пока шнырял из кладовых в холл, из холла в стойла галлоуэев, из оружейных в жилые покои. Оружейные в Хермитейдже были что надо — сердцу любого приграничника чистая и неизбывная радость. Я забылся, завороженный тусклым мерцанием клинков, сложенных грудой, покрытых патиной пыли… сколько их тут было? Еще на один гарнизон? Какой они давности? Двуручники, помнившие Уильяма по прозвищу «Цвет Рыцарства»? Или даже самого де Сулиса? Рука сама собой потянулась к рукояти ближайшего бастарда, прежде чем я вернул ее на пояс с мыслью о священническом сане. Поискать, что ли, палицу, подобно той, с которой пал в бою дядя Джордж? Палицы — не моя любовь, неблагословенной руке — только сталь, но разве я тогда это знал? Вздохнул и вышел из оружейной. И взвился по винтовой лестнице башни Дугласов туда, туда, на плоскую крышу Караульни, под самые низко висящие облака, полные влажным снегом. Тут сновала взад-вперед, балагурила и грелась возле жаровен круглосуточная стража. Они, как прочие, окинули меня взорами, примолкли и расступились, когда я опрометчиво прошел к парапету. Все-таки не хозяйство главное в Караульне. Если старый Хейлс нескромно нес на себе печать разбойничьего происхождения, то Караульня просто трубила о том же. С высоты ее стен открывался вид на все четыре стороны света, голова здесь кружилась, сердце рвалось в полет… и тут меня снова настиг Симс Свиное ухо:

— Полы помыли, милорд, не извольте беспокоиться!

— Коли так, — я долго посмотрел в его сияющую дружелюбием рожу, — пойдем-ка, Симс, потолкуем.

Уилла я выцепил на конюшнях — заглядывать лошадям в морды ему было сильно привычней, чем в глаза людям, да и умиротворяло почище исповеди — и вместе мы прошли в холл. Полы и вправду помыли — насколько смогли отскоблить плотный слой грязи — но теперь подошвы сапог прилипали к еще влажному камню. Да что за народ-то! Ничего толком сделать не могут, а то, что делают, делают как врагам… А, может, в том и секрет? Не мог я взять в толк, чтоб этакая разруха была здесь и при первом графе. Не верил. Значит, что-то крепко переменилось между смертью первого графа и второго. Но что? Нутром чуял, что где-то здесь также зарыт секрет смерти паскуды Ниала, но точных сведений не имел. Оглянулся в холле:

— Симс, кто у вас тут за старшего по хозяйству, чтоб помыть-починить-почистить? Вон там пятно на шпалере внизу, отсель даже видно — оттереть.

— Да чем же, ваша милость епископ?