— И насколько плох?

— Настолько, ваша милость, что ее милость давеча три мессы за здравие заказывала в Престонкирк.

Мы с Францем переглянулись. Что-то Господь торопится прибирать моих старших, так недолго и единственным отпрыском в семье остаться. По поводу Патрика я не слишком печалился, хотя потеря такого бойца для фамилии в целом была бы прискорбна. Холмы под мокрым мартовским снегом, тяжелым мартовским дождем, кони, увязающие по бабки в грязи. Один раз мой гнедой запнулся так, что сбросил меня в канаву — прибуду домой исключительным красавцем, хорошо, что шею сберег. У леди-матери определенно должен быть веский повод для встречи.

На дворе в Хейлсе встречал меня Уильям. С нашей последней встречи он чуток раздался вширь, и хорошо, что в плечах. Выглядел полусредний не более парадно, чем я, но хотя бы в грязи не вывалялся, а напротив, кутался в плащ. По плащу сползали подтаявшие хлопья снега, похоже, братец не меньше часа расхаживал по стрелковой галерее, высматривая нас.

— Интересно мне вот что, — произнес я, спешиваясь. — Когда уже вы оставите меня в покое, дорогие родичи?

— Сожалею, Джонни, видимо, не теперь.

— Выкладывай.

— Патрик опасно ранен. Мать решила, что полтора мужчины — один недотепа и один священник — лучше, чем только один недотепа в моем лице.

Почему-то меня эта новость не удивила, но едва ли мотивы леди-матери столь просты, как полагает Уилл. Но Патрик…

— С кем нарвался?

— Я бы не сказал, что нарвался, но видно будет на месте. Это же Долина. Он в Лиддесдейле.

Это не то чтобы объясняло все, однако очень многое. Третий замок Босуэллов, Хермитейдж, наш покойный лорд-адмирал удачно поменял на Босуэлл-Касл в Ланаркшире — не без живительной воли покойного короля, разумеется. «Кто-рискнет», скрепя сердце, совершил обмен одной могучей цитадели рода на другую — да и как не совершить, если не хочешь поплатиться головой за своеволие, а вместе с тем замком Дугласы уступили нам и приграничную долину Лиддесдейл, и лэрдство. Долину, скромно прозываемую самой кровавой долиной Шотландии.

— И что она хочет?

— Хочет, чтобы мы отправились к нему…

Мы шли через двор, отплевываясь от комьев снега, летящих в лицо. Порядочные люди в этакую погоду сидят у очага, не то, что Хепберны. Я оставил реплику Уилла без прямого ответа, она мне не то чтобы нравилась:

— Рассказывай, как вы тут коротали холостой век, пока меня не было. Что Лафнесс?

— Лафнессу знатно навалял Патрик, ну, чуть и правда не оставил вдовой сестрицу Хелен — и аккурат на сороковой день Адама, — видно было, что Уилл гордится старшим. — Вот ради памяти дяди Крейгса и пощадил разве что. Ступай к себе, я велю подать воды, а то ты словно в канаве заночевал…

— Почти ночевал.

— А после спускайся в холл, там и поговорим.

Перекати-поле — вот точное слово для меня тогда. Снова жесткий ветер грядущего занес меня в старый Хейлс, в прежние стены. Зачем? Но тут для меня уже была приготовлена новая шкурка. В некотором недоумении я смотрел на богатство, дожидавшееся на дне одежного сундука — новое облачение. Сутаны из тонкой шерсти, из черного льна и лучшего атласа. Епископская шапочка. Алый пояс. Метки на одежде с новым гербом. Стопка новых сорочек. Постельное белье. И кроме прочего, штандарт! Младший сын вышел в люди, одели, не поскупясь. Леди-мать расстаралась, когда я сам забыл обо всем. Наскоро ополоснулся в бадье, растерся льняным полотенцем, переменил исподнее и верхнее — так можно и на глаза семье показаться без стыда. Когда вошел в холл, на мгновение стало больно от вида пустующего кресла во главе стола, но скоро прошло. Леди-мать выглядела неважно, и порядком сдала за эти полгода. Когда ее рука охватила мне плечи, что было в ее лице? Надежда, облегчение? Я не знаю. Единственное, чего я не мог предусмотреть, о чем делал вид, что забыл — Агнесс по-прежнему жила в Хейлсе. Ровно как и не было этого полугода, едва лишь она подняла на меня глаза. И надежда, что я пережил свои чувства, тотчас покинула меня.

— Мне не хватало разговоров с вами, Джон.

— Я… я тоже скучал, сестрица.

Постный стол Хейлса после истинной умеренности монастыря улегся во мне тяжело. От ужина, от обуревавшего чувства я сбежал в часовню. А было ведь наивное упование, что она заменит мне ту, мертвую? Было. Чем, в конце концов, невестка и впрямь не сестра? Я нарочно называл ее так даже про себя, словно это могло изменить жаркий отклик тела, охладить огонь чресл. Отец Катберт возжигал лампады, ошибаясь и обжигаясь, дуя на скрюченные болезнью пальцы. Потом повернулся ко мне, и я впервые по приезду имел возможность рассмотреть его подробно. Как же все они постарели, те, что старше меня. Или я позврослел? Катберт не испытывал никакого почтения ко мне, для него я по-прежнему оставался скорей мальчиком, чем епископом:

— Говорят, ты взялся за ум с тех пор, как получил сан?

— Кто же это клевещет?

— Да вот его милость Уитсом всё шлет и шлет госпоже письма.

Я усмехнулся. Будь у меня собственные деньги, кузен определенно заслуживал бы подарка к Пасхе. Но ведь у меня и есть мои собственные деньги… доходы с епархии Брихина. Вот только до совершеннолетия их не видать. Придется пока кузену Джеймсу, как и прежде, создавать мне репутацию бескорыстно, довольствуясь гостинцами леди-матери.

— Оно бы и хорошо, — продолжил Катберт, — однако не верю я. Черного кобеля не отмоешь добела, я всегда говорил. Даже если и обрядишь в сутану.

— Это я-то черный кобель? — право, тогда я совсем не заслуживал подобного клейма. Ну, почти.

— Ты — unblessed hand, Джон.

В молчании провел я следующие два часа, размышляя о превратностях судьбы под сводом часовни, где когда-то этот человек крестил меня по обряду, едва не стоившему сана ему самому.

Трудные времена наступили для Хепбернов, раз уж сама Маргарет Хепберн, железной рукой в бархатной перчатке правившая домом столь долго, пробовала опереться на плечи младшего сына пятнадцати лет. А именно это сейчас и происходило — в спальне матери в Восточной башне. За запертыми ставнями окна лило с раннего утра, но обещало развиднеться к полудню. Где тот полдень, в котором развиднеется для нас всех? Пока же мы беседовали в полумраке. Мать вкратце рассказала за ужином накануне, да я и сам опросил ребят — все сходилось на том, что наш драгоценный Патрик словил арбалетный болт третьего дня, и сейчас должен быть если не при смерти, то порядком плох. Хермитейдж — лютое место, ни священника, ни врача, разве что коновал сыщется какой, да и люди там не чета нашим, сплошь матерые рейдеры, живущие грабежом англичан, вскормленные с лезвия джеддарта ворованной на юге ягнятиной. Зима была на исходе, самое голодное время. Крайтон временно взял на себя старик Уитсом, отец Джеймса, это избавило Уилла от необходимости начальствовать там гарнизоном и представлять собой власть отсутствующего графа. Доверить власть в Хермитейдже даже временно Рубцованному Джону Бинстону госпожа графиня обосновано опасалась — потому как вдруг назад не вернет, с него станется. Теперь нам с Уиллом вдвоем следовало выехать в долину как можно скорей, чтобы слабость и болезнь мастера Хейлса не позволила рейдерам Хермитейджа окунуться в беззаконие, или, чего доброго, сдать замок наиболее алчным соседям. Также в долину с нами направлялись Джок-Скорняк, хаддингтонский лекарь, и три дюжины рейдеров от гарнизона Хейлса, с меньшим сопровождением могли бы и не доехать. Это же Граница. Я стоял, мать расхаживала взад-вперед по спальне, служившей ей также и кабинетом, и то, что наиболее отчетливо я ощущал в ней, было тревогой. Необходимостью. Нуждой. Словом, у меня на руках были все карты, чтобы сыграть. К пятнадцати годам я представлял собой сплошное решето от нанесенных родичами ран, и мне вовсе не хотелось входить в их игры снова. Единственное, чего я желал — вернуться в «Светоч Лотиана» и остаться там действительно надолго. Я, видите ли, устал. Как больному телесно требуется рутина сна и питания, так мне необходимы были рутины молчания, учения и молитвы — иначе переполнявшие меня страсти выплеснутся наружу. Ярость и боль, которые всегда воскресали в Хейлсе. Наконец графиня Босуэлл умолкла и остановилась против меня, ожидая ответа.