Всякую дрянь брат мой Патрик обычно подбирает себе заместо брата.

— … ближе него не было, а девчонка… так, видать, решили, что ты ее порешь. Порол ведь?

Я посмотрел на него, а когда тот не понял — показал неприличный жест.

— Да, тебе ж нельзя, ты епископ. Хотя у дяди Джорджа, помнится, сутана задиралась на раз. По всему выходит, что дело не только в казначее, Джонни. Эта чертовщина против нас… против всех! Да еще Вне-закона приезжал, пока я в горячке валялся. Хоть спросили бы, братцы, что почем!

— Мудрено было спросить, когда ты тут концы отдавать собрался.

— Как вы его только внутрь пустить додумались! С ним же только снаружи разговаривать можно, да и то, подперев в кадык джеддартом.

— Мне он не показался человеком в достаточной степени отчаянным, чтоб попытаться захватить Караульню с двумя дюжинами бойцов.

— А мне показался, — отрезал мастер Хейлс. — Уолтер Скотт, Джонни, голову кому хошь откусит… прям по яйца. Коли сможет, конечно.

— Нами подавится.

— Это если втроем. По одиночке заглотит точно.

После болезни мой старший брат стал проявлять чудеса осмотрительности. Востину страдания, пошедшие во благо. Надолго ли — вот вопрос.

— И… ты же понимаешь, Джон, что он просто пробует тебя на тех овцах, поддашься ли. И сам наврал тебе на Симса?

— Скорей всего, свалил на него свой грех, да. Так дай ему от моего куска. Не как долг, как подарок. Сдается мне, Уот из тех, кого лучше купить подарочком. Если он это засчитает за мою слабину — тем лучше. Станет и дальше пытаться вести дела через самого слабого.

— Это он тебя на Скупца Лохвуда вывел?

— Он. И оброненная подкова.

— Знаешь, сколько тут тех оброненных подков?

— У галлоуэев на шкуре их клейма.

— Ничего не значит, коней могли украсть — половина коней в наших стойлах носит чужие клейма. Джон, встряпаться в кровную вражду с Лохвудом — это будет куда покруче, чем ложно обвинить Симса.

Я поднял бровь:

— Хочешь сказать, Уот меня за нос водит?

— Хочу сказать, в наших краях ни одной свинье верить нельзя. Вот разве что мне можно. И то, — ухмыльнулся, — не всегда. Тебе Глендиннинг как показался? Я-то до него не доехал.

— Правильный человек. Без увертливости, без душка.

— И, говоришь, со Скупцом не ссорится?

— Так мелкий он хозяйством. Нечего делить, вот и не ссорится.

— По-умному-то, надо было взять живьем хоть парочку из тех, что на тебя набежали, Джонни, да отволочь лорду-хранителю Средней марки. С петицией. И пусть, сука, сам разбирается, кто подковы потерял да кто как лошадей клеймил. Не исключено, те ребята и вообще ничейные, «конченые». Но два раза в одном и том же месте — это уж, пить дать, не черт попутал, а в нашу честь.

— А кто у нас сейчас лорд-хранитель?

— Да как раз Керр. И знакомец твой Вне-закона дюже хотел бы подвинуть кузена с жирной должности. А если начнется резня между Джонстонами Лохвуда и Хепбернами Хермитейджа, это ж будет от регентского совета серьезное порицание лорду-хранителю, мол, не может навести порядок….

Тут Патрик задумался, помолчал и вопросил:

— Но самое скверное, Джонни, знаешь, что?

— Что?

— Не то, что, положим, Уот наврал тебе — он мог — а то, что вот это всё, про Симса, про казначея, про Скупца, может действительно оказаться правдой…

Он аж подвыл от мысли, как от зубной боли. Потом тяжело встал и, цепляясь за стол, отвалился в сторону кровати, еда и беседа знатно измотали его. Заполз за полог и выругался, выдохнул:

— Это ты такие задачки любишь, младший. А у меня от них голова кругом. Мне бы попроще — вломить там кому, на бульон разделать… а тут, в Долине, попроще никак нельзя. Не получается. Не могу я сейчас заполучить кровную вражду с Лохвудом, нет у меня на это ни людей, ни денег, ни болтов, ни черного пороху…

— Что делать будешь? — спросил я его.

— Оставим как есть, — наконец сказал Патрик. — И поглядим. Теперь-то знаем, куда глядеть.

— Клерка бы тебе толкового.

— Клерка найду.

Я смотрел на него и думал. Мы были расколоты на четыре части от крови отца своего, но самой благородной не стало. Стало быть, сила и жестокость Патрику, Уиллу — умение не касаться того, что не касается его лично, мне — ум и хитрость. Собираясь вместе, мы могли противостоять хоть самому дьяволу. Хоть самому нашему отцу. Если не начинали рвать на куски друг друга, конечно.

— Вели расходные книги ко мне, — сказал я ему. — Я пока посмотрю.

На Страстную неделю Патрик, мастер Хейлс, встал на ноги.

Очень странно было вести Пасхальную службу в руинах. Однако Господь с нами там, где захочет, там, где снизойдет Его милосердие. Костер разжег на берегу, где нашел тело Энни, а после от него запалил свечу и в полночь вошел с ней в часовню Сулисов.

Ночь, в которую ожидаешь воскресения Христова, глубока и подобна смерти. А ежели все-таки не проснется? Вот где посрамлены маловеры. Всякий раз надежда, всякий раз молитва о живой душе каждого. Я вспоминал дядю Джорджа — о да, здесь я воин, и здесь моя битва за всех безгласных. Франц был моим диаконом, я же стоял у алтаря. И темная пещера разрушенной часовни, полная мрака, с каждым мгновением все более насыщалась огоньками свечей входящих верующих, свечей, зажигаемой от моей. Пасха в Хермитейдже — такие чуждые друг другу в союзе слова, как жизнь и смерть. Провозглашение Пасхи досталось мне. За какие заслуги? И где взять сил?

Да ликуют сонмы ангелов в небе, да ликуют силы небесные, и да возвестит труба спасения победу столь славного Царя! Да радуется земля, озаряемая столь дивным светом, и, наполняемый сиянием вечного Царя, весь мир да познает свое избавление от мрака!

Первая Пасха после Флоддена… Вот что это было. Мог ли я год назад думать, что оно обернется вот так? Те времена вспоминал я с содроганием — с ужасом от хрупкости судьбы человека на ладони Господа. За что это случилось с нами? За что это случилось с Шотландией? Какие наши грехи переполнили чашу Его терпения, что Он обрушил на нас, как свод небесный, прежнюю жизнь? И вот еле дышим мы под обломками, те, кто выжил. Я видел их всех, и почти каждого знал поименно, чье лицо мерцало в свечном отблеске во мраке часовни, почти прогретой теплом человеческого дыхания. Вот братья мои, опора семьи, первые из живых. Вот клочковатая борода и влажные щеки Франца. Вот Скорняк со своим мальчишкой. Вот прачка Элспет с выводком детей от разных мужчин, ни разу не венчанная — самому старшему парню тринадцать, он достаточно высок, чтобы сидеть в седле, стало быть, ходить в рейд, и на лице у него уже проступают отметины греха и порока. Вот огромный, как горный тролль, Энтони Тернбулл, черный бык Тернбуллов. Вот коренастый кузнец Кроу — в его ручище свеча кажется былинкой, чудом не преломляется пополом. Вот волевое, красивое лицо Гилберта Литтла, насильника и убийцы. Вот Том Тупица, Щеколда Эллиот и кривой Джок Хепберн, на совести каждого не по десятку смертей… Такова была моя паства. И я был среди них. И вспоминал отца Брайана, который провел с подобными агнцами, предстательствуя Господу за них, всю жизнь. А где взять сил мне?

Я служил эту службу для Адама, и для Крейгса, и для епископа Островов, красавчика Треквайра, дяди Синклера, для бедняги Ситона, для Хея Таллы и Ланцелота из Совиной лощины. Я служил для каждого, кто воскресал с нами в каждом новом огоньке зажженной свечи. Многие плакали, мои глаза были сухи. Я уже отдал всего себя, когда хоронил их, сердце мое не умягчалось. И голос прервался только единожды, когда вспомнил Маргарет и моего второго племянника, нерожденного. И они были там, и они тоже воскресали с нами, неведомо.

Да веселится и Матерь Церковь, украшенная блистанием света! И да исполнится это место великого гласа людского.

Они повторяли, как могли, вслед за мною, слова пасхальной службы, но по тому, что повторяли, я понимал — ничего не понимают, и ощущал себя в Вавилоне, на той башне. Я говорил на чуждом языке. Или то Господь говорил через меня, я не помню.