Книги принесли после ужина, когда каминная труба, раскалившись, уже исправно вытягивала торфяной дым. Как устроился Уилл, я не вникал, а себе велел натащить овечьих шкур на пол близ постели, чтоб по холодному не ступать. Воняли те шкуры изрядно, но запах слегка перебивал торфяной смрад камина. Вообще Караульня в целом пахла очень остро, мягко говоря — пряно: запахи пота человечьего и лошадного, смешанные в закрытом пространстве с ароматами торфяного дыма, мочи, кухонного варева, запахи дубленой кожи и выделанной овчины, запахи пороха, прогорклого сала и сала, сжигаемого в плошке с фитилем на столе. Тут действительно был не Хейлс! За аромат пчелиного воска в свече я тогда все бы отдал… Раскрыл книгу, разлепил слежавшиеся от сырости листы. «Старому» Роберту случилось всего только тридцать семь, прежде чем арбалетный болт пробил ему голову. Почерк у покойника корявый, но доступный для понимания, и записи он вел регулярно. В первых же страницах, узнал я знакомую руку в счетах на расход по ремонту кровли — и пролистнул. Все, что касалось этого человека, хотелось скорей забыть, но стереть уже не удастся. Впрочем, при первом Босуэлле хоть было понятно и прозрачно — и сколько шерсти взяли с овец, и сколько овец добыли, и сколько болтов и крови стоили те овцы. При Адаме — точней, под началом дяди Крейгса — тоже не баловали. Затем — вот оно — лето тысяча пятьсот тринадцатого, когда все еще были живы…

Вроде бы всё было как надо.

И в то же время явно что-то было не так.

Чего-то здесь не хватало.

Мои размышления прервал стук отворенной двери. Энн шмыгнула внутрь, как мышонок, да вместо поклона сразу кинулась на колени, не успел я и слова сказать:

— Спасибо вам, милорд епископ Джон, благослови вас Бог!

И ну опять целовать мне руку!

— Меня? Да за что же?

— Симс меня не тронул, после того как вашего-то лекаря приставили к мастеру Хейлсу. Не отдал никому, дай вам Бог здоровьичка!

— Господь вразумил.

— Нет, они решили, что я ваша женщина.

Я поднял бровь, но ничего не сказал. Я держал целибат около года, а в шестнадцать, да уже испробовав плоть — то еще испытание, доложу я вам. Совершенно ни к чему мне было об этом напоминать. Но после этих слов впервые рассмотрел ее не как предмет обстановки, а как женщину, хотя женщину еще было поди-найди в том заморыше. Рыжие патлы, сбитые в колтун под чепцом, светлые глаза, руки обветренные и красные от работы с водой да на открытом воздухе. И едва не шатается от послеродовой слабости, хотя больше месяца, говорит, прошло. И в блеклых глазах, когда они не опущены долу и не обязаны господину покорным взглядом, порой сквозит лютая тоска по утраченному ребенку. Почему оказалась она в Караульне в положении зависимом и бесправном? Чья дочь, чья вдова? Лет семнадцати, не больше. Женщин в Караульне было не более пятой части общего населения, и всё зрелые бабы, жены, редко и вдовы рейдеров, каждая при своем, крепко сбитые, молчаливые, выносливые кобылки. Пристойные! Были и те, кто силком или по доброй воле избирал себе иной путь, приятный для холостых рейдеров, да и женатые теми девками не брезговали тоже. Эти и замуж выходили, коли свезет, но большей частью их убивали — излишней пылкостью, от ревности, или они умирали в родах и женской хворью. Верно, и Энни — дитя такой вот пустячной, языческой связи жителей здешних болот и холмов.

— Встань.

Она поднялась, готовая к услугам. Но затем я сказал странное, даже для себя:

— Есть хочешь?

Ибо по тому взгляду, что кинула Энни на остатки ужина на моем столе, понял, что если чего она и хочет сейчас, так точно уж не мужчины. Меня же с этой стороны она тоже не привлекала вовсе.

— Садись поешь, а потом… — она нерешительно взялась за корсаж платья. — А потом говори.

Женщина, слабое создание Господне, всегда оказывается в постели той, кто снизу. У мужчины, если он мужчина, есть выбор, где быть, у женщины — нет. Однако пока мужчина осуществляет право верхнего, женщине доступно право слушать и слышать — право не меньшее, но куда более опасное, нежели все права удоносцев. Поэтому столько мощи, хотя и столько слабости, в каждой Еве — мощи темной, тяжелой. Если хочешь узнать подноготную любого места, любого человека — говори с его женщиной.

Главное уметь спрашивать. А спрашивать я умел.

— О чем ваша милость изволит? — промычала она с набитым ртом, вцепившись в корку от мясного пирога.

Я сел напротив и искусительно подвинул к ней кружку эля:

— Да о чем угодно, Энни, милая. Я здесь не местный.

Мы проговорили три четверти часа. С ее слов я нырнул так глубоко в брюхо Хермитейджа, как только это было возможно. Она знала всё — нижняя из нижних, ее ничтожеству доверяли, как мы доверяем стене или креслу, забывая, что у стен есть уши. Среди множества слухов важно было вычленить действительно существенное, но картина складывалась прелюбопытная. Меня интересовало, кто заправлял в замке, один ли Симс, в каких отношениях он был с покойным казначеем Робертом, и что за человек тот покойник, была ли меж кем в Караульне крупная, кровная вражда, и чем она завершилась, а также откуда могло прилететь Патрику — но в этом вопросе судомойка Энн была мне не помощница. Уяснил я, что за то время, что прожил здесь с Крейгсом, и потом, после смерти Адама, Патрик успел заработать некоторого рода уважение — не то, чтоб его любили или всерьез боялись, но за стертую монету никто не считал. Боец он был превосходный, успешно водил людей в рейды, обещал стать удачливым рейдерским главарем. За два дня до раны крупно повздорил с покойным Робертом, ссора была наедине, подробностей Энн не знала, но в Эскдейл оба отправились плечом к плечу, хотя и страшно друг другом недовольные. А стрелок из арбалета казначей да, был отменный. Но это его самого не спасло — болт выбил левый глаз, достал аж до мозга… Я кивнул:

— То есть, мастера Хейлса ребята жаловали?

— А поди его не пожалуй! У него ж разговор короток — ежели что, к палачу да в плети.

Палач. Интересно, не видал пока этого милягу. В Хейлсе, к примеру, палача не было, как не было и необходимости в нем. Выпороть вожжами и конюх способен.

— А женщины здешние что? — она молчала, и я уточнил. — Насиловал?

Могли тут найтись мужья да братья, кому традиция Хепбернов задирать юбку первой встречной пришлась не по нраву. Был бы повод, чтоб и от своих прилетело.

Энн задумалась:

— Чтоб вот прямо бил — так не припомню. А бывало, что и не хотели, но куда уж денешься.

— И тебя?

Поежилась, потупилась:

— Меня нет, меня — Симсов Гилли, племянник.

— И дочка?

— Оттого, да. Царствие ей Небесное, котеночку моему. А мастер Патрик — он же сперва орет, а потом торцом к себе ставит. Не всем нравилось, хоть он и лэрд. А вот с вами, коли бы не хворать, я бы легла, милорд Джон. Вы добрый.

Я добрый⁈ Ничего неожиданней в жизни слышать не приходилось.

— Я принес обеты, Энн, мне этого нельзя.

— Жалость-то какая! — посочувствовала мне дрянная девчонка. — Такому красавчику — и нельзя!

Новая неожиданность. Ни одна из женщин прежде не называла меня красавчиком. Это меня-то, с рыжиной Стюартов, с бледными, льдистыми глазами, малорослого, со шрамом на лице, такого невзрачного против обычной яркости Хепбернов. Замарашки щедры ко мне: молочница Джин сделала мужчиной, служанка Энн возвела в красавцы. Чудны дела твои, Господи. Я не подал виду, однако тщеславно развеселился, и потому, возможно, пошутил там, где следовало быть серьезным, потому что от серьезности зависела не только моя жизнь.

— А что мне Симсу сказать, ежели он вызнавать станет? — спросила Энн напоследок. — Что вы меня здесь долго держали?

Понятливая.

— А станет?

— Конечно, без его глаза здесь ни одна муха не жужжит.

— Симсу скажи, что… доставила мне удовольствие.

Все добытое я отнес не Уиллу, а Францу. Уиллу надобно было велеть, что делать, обсуждать с ним нечего. Франц выбрал себе каморку под самой кровлей Колодезной башни и обустроился там в компании жаровни. Когда я вошел, он читал молитвенник, собираясь отойти ко сну, водя пальцем по строкам, и губы его беззувучно шевелились. Над его головой, за стеной, над крышей, раздавались шаги круглосуточной стражи Хермитейджа. Хаальс сразу сказал, что ему здесь «как дома», но, подозреваю, имел при том в виду не «Светоч Лотиана», а лагерь ландскнехтов где-нибудь в императорском походе. Выслушал он меня со вниманием, потом помолчал, потом перекрестил и указал на двуручник, по приезду мирно прислоненный им к дверной притолоке.