Когда еще будет у меня случай спуститься столь низко, чтоб возвыситься душой, взяв в равные себе воров, блудниц, насильников и убийц? Мне льстили позже, в епархии, говоря, что епископ Брихин может найти общий язык с любым — так именно в Долине я и подбирал слова. В Долине, где неверное слово стоило удара даги, епископ ты или нет, я научился носить джек под сутану, исцелять прикосновением, бить насмерть и говорить с людьми, с каждым на их языке. И на все это мне была дарована только одна весна и треть лета. Господу на кресте, чтоб обратить разбойника, потребовалось куда менее, но на то Он и Сын Божий. Джон, говорил мне отец Жозеф пятью годами спустя, ты разговариваешь, а не исповедуешь, это грешно. Так оно и было — но именно тем я и составил себе умение исповедника. Говорить. И слушать. Малому числу людей надобны именно слова молитвы, значительно большее число жаждет, чтобы ты просто их выслушал.

— А что, Катберт, считаешь ли ты себя грешным?

— Нет, ваша милость епископ.

— Причиняя страдания и смерть?

Он задумался, потом посмотрел на меня прозрачными глазами художника, поглощенного идеалом привидевшейся ему картины, совершенством Божьего творения.

— Но через меня Бог дает истину. Все в руках Его. Чем же я тут грешен? Я лишь продолжение руки Господа.

У меня тогда был удивительно понятливый собеседник, почти ровесник. Палач. Продолжением руки Франца в проповеди был бастард. Продолжением руки Господа в сей юдоли — палач. А я есть продолжение чего? Кто ведет меня и куда? Катберт, худенький паренек, приволакивающий ногу, что помешало ему стать рейдером, знал глубокие тайны о теле человеческом — отчасти потому, что являлся понятливым подручным Кувалды, отчасти потому, что был внуком местной знахарки. Причиняя боль, он умел от нее и избавить, что и показывал мне на хворых вполне охотно:

— Если ткнуть вот сюда, милорд, человечек заходится от боли. А если сюда — ему сразу легчает. А если взять руками вот здесь, мясное волокно вкруг кости размягчается и теплеет, коли вывернута нога. Только жать нужно нежней, милорд, а у вас пальцы ровно стальные.

Знание тела человека сильно подкрепляет исцеление наложением рук, осуществляемое верою. А вправить сустав можно, и вовсе не тревожа Господа и святых. Женщины и кошки льнули ко мне, но оглаживал я только вторых, хотя первые порой и пробуждали во мне скрежет зубовный. Чего я добивался, блюдя обеты для самого себя? В Хермитейдже я был более целомудрен, чем когда-либо после, вот странность. Местные потаскухи желали смутить меня, более или менее откровенно, но обет, данный себе, держится крепче, чем обет, данный Господу. И правда была не в том, что я был епископ, а в том, что эти женщины, все они, не были тем, чего желал я.

К сожалению, я по-прежнему жарко желал вдову моего брата.

Она все еще снилась мне, они вдвоем, их брачное соитие. Я ничего не мог поделать с тем, что до сих пор, как когда-то, хочу оказаться на его месте, у нее между ног. Взять ее так, чтобы она умоляла остановиться, а после — не останавливаться. Залить ее собой до отказа.

Я просыпался в полуночи с ее именем на устах и впустую терял семя. Когда же окончится это, Господи? Не тогда ли, когда я, наконец, умру? Скорей бы. Жить в помрачении ума от женщины становилось мне все тесней.

Патрик, встав на ноги, обрел не только вкус к жизни, но и прежнюю манеру себя вести, какую я слишком хорошо помнил. Собственно, не того ли я и хотел? Его выздоровление избавило меня от необходимости глубже входить в дела Хермитейджа, однако он вновь допускал ко мне куда больше вольности, чем я желал бы видеть, пусть даже и от брата. Тонкость чувств — то, чего полусредним, теперь полустаршим, не было дано от рождения. И чересчур натянутая тетива неизбежно лопнула, конечно, хлестнув кое-кого по лицу.

Собственно, мы схлестнулись из-за подарка.

Пеструха, кухонная кошка Мэттьюса, которой от меня перепадало порой со стола, принесла мне в благодарность крысу. Принесла и сложила в холле к моим ногам.

— Ого! — сказал Уилл и поднял добычу за хвост. — Да она живая еще!

— Дай сюда! — Патрик выхватил зверька и нож. — Отличная мишень!

Нож Гилберта он оставил себе, при случае демонстрируя его своре — в напоминание.

— Эй, парни! Ставлю пять пенни, что смогу отрубить ей ножом полдюйма хвоста с расстояния в десять футов. И десять тому, кто отрубит лапу с двенадцати.

— Отдайте кошке обратно, пусть сожрет, что ли, — сказал я. — И вообще, это моя крыса, мне ее принесли.

Я не люблю бессмысленной боли, но осмысленную причинить не замедлю.

Крыса, пришпиленная ножом к доске, заверещала.

— Крыс очень вкусно есть, — задумчиво молвил Франц, — в осаде это первое дело, когда кончаются лошади и собаки.

— Тебе жаль крысы на благо семьи? — улыбнулся Уилл. — Нельзя же быть таким скупердяем, Джонни.

— Сомневаюсь, что одна тощая крыса сильно повысит благосостояние нашей фамилии.

Крыса верещала.

— Ты же давал обет бессребреничества.

— Но не обескрысивания. Верните животное.

— Крысы — пособницы сатаны и обличья ведьм, — молвил Патрик. — А вдруг это одна из них, а?

— Пособники сатаны — невежественные и суеверные люди, терзающие соплеменников и животных почем зря. Дьявол — это то, что заставляет человека убивать, Патрик Хепберн. А не крупный черт с рогами.

— Надо ее казнить. Мучительно.

— Даже ведьму, вина которой доказана, я не стал бы мучить. Достаточно и смерти. Добейте и верните дохлой, черт вас возьми совсем.

Крыса слабо попискивала.

— Маш мальчик всегда был слишком чувствителен, — продолжил мастер Хейлс. — Отец правильно определил его суть и назначение к священству.

— Там такое как раз пригодно, — согласился Уилл.

— Потому что наш мальчик немного девочка.

Я встал.

— Довольно. Заткни хлебало, Патрик, пока я не заткнул тебе его сам.

Право, зря он помянул об отце. Потому что сейчас на плечах у меня лежала его вторая кожа.

— Чего ты стесняешься, Джонни, разве я не правду сказал? Свора видела, как тебя вывернуло на мертвеца в Эскдейле. Да и с Гилбертом…

И как же похабно он ухмылялся на этих словах. Как будто не было этих лет, а наш отец жив. Как будто ему вновь позволено издеваться, и ничего за это не будет.

— Возможно, еще перерастешь, — философски поддакнул Уилл.

— Бабу-то в себе перерастет? — весело спросил его Патрик. — Ну, это вряд ли!

— Освободите место, — сказал я. — Несите клинки. Ты. Бери клинок. А ты, — Уиллу, — делай то, что у тебя лучше всего получается. Не вмешивайся, что бы ни случилось. Уговор?

— Уговор! — Уилл взглянул на меня со вскипевшим в глазах весельем, но я-то знал, что то веселье скоро закончится.

А вот они оба этого не знали.

— Ты вконец трехнулся, Джонни, со своей крысой, — удивился Патрик, — но если надо тебе навалять, это всегда пожалуйста.

Клинки принесли, место посреди холла очистили.

— Бастард и дага, — сказал я старшему, — до того, кто первый признает себя побежденным.

Патрик хохотнул, вышел, лениво встал в позицию — живот не подобран, грудь открыта, центр тяжести смещен назад. Олух Царя Небесного, кто же так стоит. Левая сторона защищена весьма и весьма посредственно. В этой позиции, если поставить блок, добрый удар ногой легко сломает ему колено…

Эти мысли мгновением, сами собой, пронеслись в голове, немало озадачив меня.

— Ну, я долго так стоять буду? — спросил Патрик и вместо ответа получил проникающий до корпуса удар, едва успев парировать его дагой.

Веселье на его лице испарилось, брови сошлись к переносице. Ко второй моей атаке он стал уже куда внимательней, но кого бы это спасло. Мастер Хейлс мог не отдавать себе отчета, но я теснил его шаг за шагом, опережая в технике и, следовательно, в скорости. Но хуже того было вот что — я вновь переставал чувствовать себя.

Шаг, поворот, шаг, блок, подсечка, полумеч, шаг…