— Находиться внутри себя? — тут отец Джейми повернулся ко мне, внимательно взглянул.

— Мне… больно там, — я стыдился поднять глаза.

— Нам всем больно, Джон, мы — смертные, грешные люди, у каждого из нас достаточно боли, чтобы не желать находиться наедине с собой, однако придется потерпеть. Завтра твой труд — в церкви или над книгой.

— Тогда пусть в церкви, — я боялся оставаться один, присутствие людей вокруг давало мне возможность отвлечься от навязчивых мыслей, от боли в груди.

Он пригляделся внимательней:

— Ты нездоров?

— Здоров, отче.

— Ты лжешь. Ты бледней полотна. Ступай сюда. Вот яйцо, вот кусок хлеба. Садись и ешь.

Я был юн, еда была постоянным искушением, однако не теперь, когда я горел не от голода.

— Спасибо, отче, я не голоден.

— Ты солгал дважды, Джон. Садись и ешь. А после — и говори.

Вода, проваливаясь в желудок, не гасила пожара. Я взялся за хлеб, прожевал откушенное, чувствуя вкус не более, чем если бы принял в рот золу и пепел библейской притчи. Отец Джейми молча наблюдал мои корчи, затем вынул кусок из моих рук:

— Не стоит есть через силу, Джон, тебя и впрямь может вывернуть… давно ли ты был на исповеди?

— Третьего дня.

— И, тем не менее, не спокоен, — он возложил мне ладонь на голову. — Говори.

Я закрыл глаза, ощущая тепло руки на макушке, тепло его взгляда на лице.

Долго мы молчали, затем я выдохнул, не открывая глаз:

— Я люблю, отче, сил моих нет противиться безумию.

— Отчего же безумию? Спаситель из любви пошел на крест за нас всех. Любовь свята.

— Но не моя. Ибо моя — к женщине.

— Это не любовь, Джон, а искушение. Думай об этом так.

Я открыл глаза:

— Отче, но что тогда такое любовь? Если здесь я ошибся?

— Любовь и состоит из ошибок. Любовь к женщине состоит из ошибок, которые ты совершаешь, погружаясь в любовь, изучая ее… и женщину. Чтобы понять, что она, недостаточно чужого опыта. Но блажен тот, кто устоял.

— Вы говорите так, словно допускаете возможность ошибок.

— Конечно, и допускаю. Мир состоит из ошибок, Джон. Человек состоит из ошибок. Твой жребий благ, что ты выбрал аскезу, не мир, хоть выбрал сперва и не своей волей. Тебе было даровано время для понимания этого. Теперь поешь, а потом ступай спи… и не тревожься.

Он был прав в том, что, выплеснув свою горечь, сознавшись в скверне, я тотчас захотел есть, вспомнив, что полностью постился уже трое суток.

— Но как спастись, отче?

— Смирением. Помнить о том, что бессмысленно помещать всю ценность этого мира в одну лишь жажду любви.

Я так и не сказал ему, что то была жена брата, моя звезда. Тьма внутри меня, тьма моей крови, наследство рода клокотали не только любовью, но ненавистью. Unblessed hand, Господи. Да я бы мог убить их всех, троих, когда бы пожелал, стать первым в роду и получить ее, и никогда не испытывать лисьих укусов сожаления.

На следующий день я нарушил правило послушания, пойдя в кузню вместо церкви.

Что угодно, лишь бы забыться от той любви. Потому что Ты, Господи, есть свет; воспламеняющий к любви, потому что Ты, Господи, есть любовь…

В апреле 1512 года с согласия моего брата и опекуна Адама, второго графа Босуэлла, я был посвящен в сан и полагал, что эта часть моей истории завершилась.

Шотландия, Эдинбург, «Светоч Лотиана», лето 1513

— Англичане? Какие еще драные в рот англичане⁈

— Джон! Ты же теперь лицо духовное, не послушник, разве пристало тебе выражаться подобным образом, сын мой?

Лицо духовное, но не высокопоставленное. Семья должна была найти мне приход, Адам пообещал восполнить властью то, чего отец не воздал землей и свободой… что ж, я не вникал. Рыбные садки, кузня, конюшня. Тогда среди братии ходил слушок, что новорукоположенный священник без прихода куда более склонен к аскезе, чем к жизни в миру — и они были не так уж не правы. Я не хотел жить, но отупел от боли, которая никуда не делась.

— Хорошо, Франц… какие еще милостию Божьей англичане на нашу голову? Так угодней?

Волны большого мира редко охватывают живущих в стенах монастыря. Да и живущих ли? Похороненных заживо, похоронивших себя для мира. Монах стоит между небом и миром. Священник стоит между Богом и людьми. С принятием сана я не бывал в Хейлсе, выбрав для себя уединение — и Франца. Мой путь был прост, предначертан: скорей всего, он начнется с фамильного прихода в Престонкирк, а там… А там уже я невнятно начинал мечтать о власти, если уж мне не дано любви. Отец Джейми прав, монах из меня никудышный, стало быть, церковное поприще воплотится в другом. В чем? Верх его для каждого из нашего сословия — престол святого Петра, но не каждый туда доходит, как не каждый и желает дойти. Об этом как раз я думал, когда старина Франц, не осиливший за год и трети писательского труда, ибо изрядная часть времени у него уходила на переписывание и опровержение, вывалил на меня не только свежий прием с баклером, но и свежие новости.

— Как какие? Да всё те самые англичане, Джон, новых не завезли…

В целом, я знал, но это не казалось мне важным. Верней, важное не касалось меня в стенах монастыря, и я полагал, что и для всех прочих смертных дело обстоит так же. Ан нет. В начале прошлого года молодой английский король — ума палата, а ключ потерян — выдвинул побитое молью право на сюзеренитет над нашим государем. Одновременно Генрих вторгся во Францию. Джеймс в ответ, даром, что был женат на Маргарите Тюдор, обновил тем же годом Старинный союз с французами, а в мае принял от них и корабли, и приличный пенсион. Королевские гонцы во Францию так и прыскали через Северное море. Последние полгода на границе творилось неназываемое, Джеймс не столько спустил с поводка наших, местных, сколько просто закрыл глаза на их обычное грабительство. В ответ сассенахи убили Фернихёрста, хранителя Средней марки, прямо на Дне перемирия… камень с горы катился с каждым днем все быстрее. Никто не думал, что это всерьез и надолго, однако Адам, хранитель Трех марок и лорд-адмирал Шотландии, был хмур, навестив меня в обители по весне. Дядя Джордж осенью не уехал привычно в епархию, на Острова, но остался при дворе. Дядя Адам вид имел разом постаревший. И когда наш король все же объявил войну Англии, Генрих Тюдор, пребывавший тогда в Теруанне, отозвался, что «всегда этого и ждал» и вовсе не удивлен, как он выразился, вероломством.

Итак, это случилось. А весть мне принес Хаальс.

— Франц, ей-богу, они померяются гульфиками и разойдутся. Джеймсу нужно только вздеть штандарты и постоять на границе при полном параде, как если бы он выехал на охоту за зайцем покрупней…

— Припомни-ка, Джон, какие у зайца когти на задних лапах. Вспорют брюхо любой гончей.

— Мало ли войн объявлялось у нас с англичанами? Пяток до завтрака, только чтоб поразмяться.

Мы шли, беседуя, по зову колокола в трапезную, где брат Бернард уже нарезал серый хлеб. От кухонь тянуло похлебкой с копченой рыбой. Навстречу нам по лестнице сбежал отец Джейми, как всегда в задумчивости, шагавший через ступеньку.

— А по-вашему как, милорд настоятель? Что теперь будет?

Лицо его вспыхнуло, как комната, в которой зажгли свечу:

— Джон… во все темные времена у нас одна забота — поддерживать свет милосердия.

Милосердие? Господь забыл обо мне, как я стремился забыть о себе самом. Разорванное сердце кровило. И то, что я разорвал его собственными руками, не облегчало терзаний.

Пять-шесть часов сна, на труд и клинок уходили следующие шесть, а остальные двенадцать — молитва. Теперь мой черед был одержимо простираться на полу перед алтарем. Латынь, пропускаемая через себя раз за разом, погружает в подобие опьянения — глотая ее, хочешь еще и еще. Мои ладони были жестки, покрытые мозолями, свойственными кузнецу и конюху. Устав, молчание, пост — повторял я про себя — затворничество в монастыре, скромное поведение, братская любовь и сострадание, уважение к старшим, прилежное чтение и молитва, памятование о прошлых ошибках, о смерти, а также страх перед огнем чистилища и адом. Я прошел это всё. Я не видел конца и края. Когда же это остановится, эта боль, или она исчезнет только вместе с дыханием? А там, за границей смерти, разложения тела, там — вдруг она не прервется⁈