Но холод его руки проник в меня. И тут я внезапно понял: над нами ничего нет. Быть может, Бог еще есть — где-то там, наверху, далеко, но дьявола нет. Весь этот ад творим руками людей. Тот ад, которому стал добычей мой брат. Как истинный рыцарь, он пал не в сражении с англичанами, но в битве с несовершенством, со злом, с люциферством, которое те воплощали собой, со злом, которое воплощала собой война. И я, посвятивший себя церкви, чтобы уберечь его от своей руки, жалел, что не погиб вместе с ним. Любая смерть страшила меня тогда меньше, чем жизнь теперь — без руля и ветрил. Я не мог уйти, я словно прирос к месту, то была моя последняя ночь вместе с братом. Больше я не увижу его никогда — до Страшного суда, на который однажды нас призовут.

Оцепенение с меня стряхнул отец Катберт, проснувшись. Старик закряхтел, разгибая затекшую спину, бормоча латинские слова вперемежку с нытьем и руганью, подобрал с пола книгу псалмов, мерно кивая, забубнил под нос… Я вышел из часовни с сухим лицом, не обратив должного внимания на то, как отряд в две дюжины рейдеров струйкой вытек за ворота. На стене, теряясь в светлеющей дымке неба, замирал отзвук старого похоронного пиброха «Мы больше не вернемся», и в него вплеталась новая тема, все четче, все неотступней.

Покуда их не погребли, день словно бы не кончался.

Но длился, длился и длился. Перемежался восходом и закатом, рассекался трапезами. На стенах выли волынки. В людских умирали раненые. Приходила ночь. Наступало утро. Но это был все тот же самый день — так мне казалось — день, в который их привезли. И он не закончится, пока каменная плита не затворит гробницу. Кресло Босуэлла за высоким столом пустовало, а столы были вновь расставлены, как подобает. На первое утро Агнесс не вышла ни к завтраку, ни к обеду, но мать ее не поторопила, не послала за ней и служанку. Меж тем, пока мы — гарнизон в круглосуточной готовности — ожидали чужих, к нам пожаловали свои. Первым прибыл тот самый Джеймс Хепберн Уитсом, ректор Партона, клерк Его покойного величества. Маленький, худенький, похожий на черного дрозда. Обычно, разгневавшись, он чирикал. Сейчас же, напротив, был сосредоточен и хмур. Спорхнул с седла, не глядя, швырнул поводья конюху, запрыгал по ступеням в сумеречный холл Хейлса — к нам троим, под надзором матери бодрствующим за столом. Но я не помню, чтобы кто-то из нас ел. Скорей, мы исполняли ритуал для слуг, для того, чтоб кинсмены видели — в Хейлсе все идет своим чередом даже по смерти хозяина.

Уитсом цепко оглядел всех нас, остановился взором на матери:

— Примите мои соболезнования, леди Маргарет. Кузены… у нас много работы. Потрудимся!

Родич неглупый и весьма уважаемый, не зря же первый Босуэлл пристроил его ко двору и всячески подсаживал повыше, когда мог. Смотри-ка, не забыл, что с него причиталось. Ему прочили большое будущее при первой же освободившейся епархии, однако второй Босуэлл предпочел поднять брата, а не кузена. Я видел, как на меня посматривает Уитсом. Что ж, неплохой случай проверить родственника на совесть.

— Старый Джон шлет вам благословение, госпожа графиня, вам, и своим внукам, и правнуку. Но вести в Сент-Эндрюс доходят не так скоро, как в Эдинбург… Едва ли он знает, а действовать надо немедленно. Господь прибрал лучших, однако ныне они в мире горнем, светлейшем.

Леди-мать, не опуская глаз, не показав ни грана печали, смотрела ему в лицо.

— Я вижу только вас троих, кузены. Но где госпожа графиня младшая? И, что важнее всего, где мальчик? Где третий граф?

— Его нет в замке, — отвечала мать, глядя на сей раз поверх головы Уитсома. — Я нашла ему убежище… достаточно безопасное. А где моя невестка — так на то с нею Господь.

Ничего себе! Так вот о чем, видать, была струйка рейдерской партии, просочившаяся за ворота, запертые даже для своих! И тут же острая жалость вошла в меня, как узкий клинок мизерикорда, при мысли об Агнесс — она души не чаяла в сыне. Как хватило у нее сил дать разрешение? И как решилась мать подвергнуть старшего внука и единственного сына Адама опасностям послевоенных дорог Приграничья? Куда его увезли?

Все это мигом пронеслось у меня в голове, покуда Уитсом хмурился и попрыгивал между столов своим птичьим прискоком. Тут брат мой Патрик впервые за трапезу поднял глаза от миски фрументи, словно выйдя из сосредоточенной задумчивости, вообще-то ему несвойственной:

— Напрасно вы совершили это, матушка, не поставив в известность меня… нас.

И то, как он это сказал, его тихий голос, мигом рассказали мне правду о моем новом старшем брате. Но мать было не смутить вкрадчивостью громкоголосого обычно мастера Хейлса:

— Что ж, если и так, Патрик, то дело сделано.

Они обменялись взглядом, и тут мастер Хейлс первый опустил взор.

Быстро же засмердело. Но пока не было ясно, для кого именно она смертельна, эта опасность.

Вбежал, запыхавшись, молодой Бэлфур:

— Ваши милости…

— Чего тебе? — огрызнулся Патрик прежде, чем мать успела ответить.

— Теннанты из Престонкирк… желают видеть нового Босуэлла, принести присягу… и проститься со старым. А из Смитона пришел человек, те говорят напротив — присягать младенцу не станут.

— Ну, вот, начинается… — с досадой молвил Уитсом. — Напрасно вы, госпожа моя…

Но мать не намерена была слушать его увещеваний и встала, выпрямившись во весь рот, поманила к себе Бэлфура:

— Пусть присягают мне. Нам. Мастер Хейлс, — она бросила пронизывающий взгляд на Патрика, — не может быть опекуном племянника ввиду несовершеннолетия, однако примет присягу за него… его именем. Именем нового Босуэлла. Два Босуэлла ушло, но третий жив. И предъявлять ребенка мы никому не обязаны, хоть бы самому королю!

— Печать, — подсказал ей Уитсом. — Гербовая печать нового Босуэлла.

— Закажем. Вот Патрик этим и займется, вместе с тем, чтобы выправить бумаги об опекунстве на мое имя. Вы ведь поможете ему при дворе, кузен?

— Долг красен платежом, моя дорогая леди, а среди родни и вовсе не считаются такими вещами. Помогу. Но для того, чтоб воспользоваться неразберихой при дворе, надо действовать быстро. Вы продержитесь без нас, леди?

— Не в первый раз.

— Погребение состоится…?

— В Хаддингтоне, конечно. На четвертый день от нынешнего. Теннанты и правда должны проститься.

— Годится. Как мне нравится ваша рассудительность, леди Маргарет!

Он отвернулся и не успел заметить, как искривилось от судороги боли ее лицо. Затем Уинстон подпорхнул и ухватил за плечо Патрика, словно и впрямь дрозд вонзил клюв в ухо мастеру Хейлсу:

— Собирайся назавтра, поедешь со мной. Сегодня за мной месса памяти павших. А ты, Джон… написал бы ты письмо к настоятелю в «Светоч Лотиана», ежели еще не догадался… тебе есть на что спросить благословения.

И в ответ на мой непонимающий взгляд добавил:

— По чину ты имеешь на это право, но по возрасту… Реквием придется служить тебе.

Стало быть, я сам должен и хоронить его. Эта мысль ошеломила. Ее следовало обдумать и разделить — конечно же, с ним самим. И я отправился обратно в часовню. Я жил в часовне Хейлса в этот приезд куда больше, чем собственно в самом Хейлсе. И из часовни выходил наружу — в мирскую жизнь. Так мне и предстоит жить дальше, ибо я сам это избрал. Однако мирская жизнь слишком резко вторглась в мои дальнейшие планы.

Я прибавил масла в лампаду перед образом Богоматери, обернулся к брату и сразу понял, что изменилось. Здесь больше не было его души. Только расколотая оболочка тела, скорлупа плоти. Но птица из нее отлетела. Почему же так коротко? Почему ему было отпущено так мало времени? Так ничтожно времени — насладиться молодостью, властью, богатством, мощью имени и тела, ласками молодой жены? Я сел в изголовье, долго смотрел в лицо. Нет, он не казался спящим — ненавижу эти слова о мертвых. Он был уже не здесь. Оставалось только силой памяти, силой любви, которая не престанет, силой минувшего братства вызвать дуновение его души напоследок.