— Я прошел с Его императорским величеством Максимилианом от Тироля до Милана, прежде чем истинный Господин призвал меня, — мягко сказал Хаальс, но немецкий акцент придавал его речи дьявольскую насмешливость. — Святой Франциск огорчается, когда люди пренебрегают любовью к близким…

Кисть нападавшего хрустнула — ломались кости, глупец заорал и повалился куда-то вбок. Я переглянулся с Хаальсом.

— Ты должен научить меня, Франц.

— Непременно, сын мой.

Я огляделся еще раз. Теперь кругом молчали по-другому. Со второго взгляда этот хлев выглядел ничуть не лучше, чем с первого — включая разместившихся в нем скотов.

— Немудрено тут сгнить заживо и просто от мирной жизни… Где мой брат?

Патрик валялся на грязной простыне во втором этаже башни Дугласов. В третьем и выше располагались комнаты «покойного графа», и туда он, как и в Босуэлл-корте, не дошел, в чем я понимал его прекрасно. Простыни меняла служанка раз в день, тащила стирать, но свежие тут же пачкал гной, сочащийся из раны, несмотря на повязку. Сейчас девчонка как раз суетилась при нем, обтирая для охлаждения ему лицо водой с уксусом, вид у нее был затравленный. Ее мановением руки выслал вон прибывший с нами лекарь, опускаясь у ложа больного. Пахло кислым, высохшим вчерашним элем, по́том и нечистотами — тоже. Комнату освещал камин да несколько свечей на столе в канделябре. Движения Скорняка были точны, но не слишком бережны, и больной разлепил набрякшие веки, заметался на постели, завидев нас:

— Милорд, я… милорд, вы… Богом клянусь, милорд!

Тут свеча колыхнулась, и свет ее уже явно коснулся меня.

Патрик выдохнул, неверной рукой перекрестился:

— Уилл… ты, Джон⁈ Ох, и напугали вы меня, черти!

— Вам бы лечь, ваша милость Патрик, — прервал его Скорняк. — А вы, ваши милости, вы двое, ступайте отсюда с Богом, дальше не ваше дело. Сэмми, малыш, подай-ка настойку ромашки да чистую тряпку.

Лекарский мальчишка засуетился возле больного. Мы вышли, притворив за собой дверь. И там же, на лестнице, я спросил полусреднего, потому что очень уж странное сделалось при виде меня у Патрика лицо — как если бы он увидел кого-то, кого люто боялся:

— С кем он меня спутал?

Уилл хмыкнул:

— Сам, что ли, не понял? Да с нашим отцом. Ростом ты сейчас аккурат с него.

Вот, значит, как. Хотелось бы — чтоб только ростом.

— Бог с ним, привидится же такое. Скажи, а где бы тут лечь? Кормят чем и когда?

— Кормят скверно, но когда скажешь. Но постного сразу не найдут, не ищи. А лечь можно тут, наверху, а можно в Колодезной башне. Правда, там сыровато.

Я посмотрел наверх лестничной шахты. С дороги не было у меня сил зайти к нему, куда три года не заходил никто.

— Тут — это завтра, пока же пошли в Колодезную.

Внизу лестницы я споткнулся и другой раз за этот вечер, но теперь не о горшок, а о человека. Девчонка, изгнанная Скорняком от постели больного, сидела на ступенях и рыдала, словно на похоронах. Увидев нас, наскоро утерла слезы и сопли, ухватилась за мою руку — без перстня — принялась целовать:

— Ваша милость, милорд епископ, скажите, чтоб он меня им не давал! Христом Богом молю, пусть он им меня не дает, я что хотите вам одному сделаю, только пусть не все, не сейчас только!

— Да ты кто такая? Что надо-то? Кто он, кому им, чего ревешь?

— Да Свиное ухо сказал, что ежели я не так буду за мастером Хейлсом смотреть, ежели зачахнет, так он меня всей своре отдаст насколько сдюжу, насколько они захотят.

— Свора? — переспросил я Уилла.

— Гарнизон, — пояснил тот. — Душ полтораста наберется, да еще те, что в рейде.

— А я сейчас не сдюжу, я месяц как родила, у меня болит всё в нутре, и между ног тоже, когда туда лезут. Я и троих-то не сдюжу сейчас, прошу вас, милорд, скажите ему… меня ж ваш приезжий лекарь вон выставил, значит, не справилась, всё плохо с милордом Патриком!

Обращалась она не к Уиллу, ко мне. Как же, лицо духовное, вместилище скорбей. Понимаешь ли ты, спросил отец Джейми. Что ж, теперь начинал понимать. Ну и нравы тут у них. Я постарался не перемениться в лице:

— Ничего с милордом Патриком не сделается, даст Бог. А ты не бойся, ступай к ребенку.

И по тому, как что-то дрогнуло в ее детском чумазом лице понял, что…

— Умер?

— Девочка, милорд. Мэри. Умерла. Христа ради, помяните ее в молитвах…

И заново принялась целовать мою руку, снова легшую было на рукоять бастарда.

— Тогда ступай спи — где ты там спишь, туда и ступай. Завтра, всё завтра. Помяну, покажешь могилу.

Предстоять одному за души многих. Да, я начинал понимать. Тут было чем заняться, отец Джейми не посчитал бы, что даром ем хлеб. Но сегодня мне самому определенно требовался отдых.

Бурые болота, видные из окна башни Дугласов, и над ними — только унылый писк куликов и зеленых ржанок. И сизые горы на западе. Да сассенахи, лезущие через границу, после Флоддена озверевшие совершенно. Да соседи, по той же причине потерявшие стыд.

Когда первая жгучая боль утихла, когда стало ясно, что англичане не пойдут к Эдинбургу, и следует опасаться только своих, мы сели собирать осколки. Второй раз за два года наша фамилия пала, но теперь уж — вместе со всей страной. Со смертью дяди Джорджа утратилось не только епископство Островов, что означало власть на Западе, но и контроль над казной. Крейгс унес с собой в могилу власть при дворе в части устройства хозяйственных дел короля, поскольку роль конюшего отнюдь не ограничивалась конюшнями — и покорность Ваутона Лафнесса. Те трое дальних кузенов, что занимали должности поменьше, были мягко, но уверенно смещены покойным государем ровно после свадьбы Адама, а Уитсом поскрипывал теперь, но крепился, претерпевая придирки вдовой королевы Маргариты. С самим Адамом ушло несколько должностей разом; несмотря на то, что многие из них были наследственными, странно было бы ожидать, что их сохранят нашей семье теперь, когда некому вступиться при дворе. Лорд-адмиральство и титул хранителя Трех марок уже не наши. Даже титул лэрда Лиддесдейла повис в воздухе — того и гляди, кто повзрослей вырвет его у нас, доказав свою сметку регентскому совету. Мать права, тут даже троим не разорваться. В наших руках были одни осколки, а кругом — достаточное количество зарящихся на них соперников за власть.

Власть. Это слово сопровождало меня с рождения. Это то, о чем чаще всего говорил первый граф Босуэлл — не о вере в Бога, не о преданности королю, но только о власти. Она была ему кровь и плоть Христова, и теперь я на своей шкуре понял его слова. Потому что когда мы прибыли в Лиддесдейл, ладони наши были пусты, у нас ее не было. А тут требовалось стать не только властью во плоти, но и законом, в дополнение к тем, что уже существовали в Долине. Приграничник живет по четырем установлениям. На закон королевства нахлестывает местный закон графства. Закон графства, как бык овцу, кроет Закон Марки. И все это вместе подпадает под Закон об измене — в случае нарушения Закона Марок обоих королевств. Сам черт ногу сломит, говоря откровенно. Частью то были писаные законы, а частью — свод неписанных правил, в которых человек, обладающий властью, блуждал, как волк посреди овчарен — за тем исключением, что среди людей Лиддесдейла агнцев не было вовсе. Порой я не был уверен даже и в том, что они христиане — жили-то совершенно по иному символу веры. Ежели отец Джейми считал, что с моим характером следует вступать в рыцарский орден, то прав был и старый Катберт — здесь мне самое место, все равно что среди сарацин. С тех пор прошло почти сорок лет, однако крик зеленой ржанки и посейчас неумолимо возвращает меня к кровавым годам моей юности.

Проснувшись на другой день в Колодезной башне, я понял, что надобно оглядеться. И огляделся. Увиденное с утра краше не стало — в покоях, где мы провели ночь, в камин не ссали, однако с наветренной стороны смердело от кучи нечистот прямо под окнами, а на беленом потолке расплывалось мокрое пятно. Франц встал затемно, следуя монастырскому распорядку и внутреннему чутью, и теперь я следил в окно, как серая ряса медленно ползет взад и вперед по грязному мартовскому снегу. Потом ветер, залетевший в окно, стал уж чересчур свеж для меня, я и захлопнул ставни.