Он не запретил. И Франц возложил свою длань на мою, неблагословенную, именем Господа, и это было хорошо.

Ибо я обрел опору гневу своему, выстроил первую арку моста.

— У тебя добрая рука! — было первым, что сказал мне Франц.

Еще бы, с моим-то крещением. Наконец я попал к фехтмастеру, который вдохнул в меня пламя боя — так поздно, на пятнадцатом году жизни, когда иные бойцы уже прославлены подвигами, а я намеревался сгинуть под капороном францисканца. И все же его слова были мёд.

— Кого ты хочешь убить? — спросил Хаальс меня следом за тем. — Ты бьешься насмерть. С собой или с Богом? Мы все под Ним, выбирай противника себе по силам.

И он валил меня в грязь раз за разом, а после я застирывал рукава и подол рясы от слизи осенних луж. В дождь и в вёдро наша жизнь начиналась заутреней, текла через мечевой бой, сворачивалась на страницу в скриптории и завершалась вечерней, чтоб в ранний час до восхода солнца опять вернуться к заутрене. Долгие дни моей жизни на границе — не только на шотландской границе, где я родился и вырос, но на границе между мирами — смерти и воскресения.

— Какое тебе дело до того, кто мой враг? Врагов велено прощать, — отвечал я, взмокший, пробуя отдышаться.

— Всех?

— Всех, кроме единственного Врага — это не в нашей власти, с ним только бороться, как борешься с собственной плотью. Но прочих…

— Ну, ты врага своего прости, что уж тут… раз оно так по заповедям положено… но крепко запомни, как его, подонка, зовут! Пригодится…

— На что? — спросил я, веселясь. — На что, Франц?

— Ну, чтоб было, что указать на могильном камне, — отвечал бывший ландскнехт, усмехаясь. — Негоже ведь оставлять воронам! Ибо прощать, мальчик мой, надлежит только посмертно. Но зато тогда уж — от чистой души.

Но я не мог убить своего врага, не мог и простить его.

Я даже не мог назвать врагом того, кто любил и звал меня обратно.

Первое письмо Йан МакГиллан привез на исходе августа, как раз когда зарядили дожди. Его сапоги, облепленные глиной, были по колено мокры, с плаща капало на изразцовый пол в покоях для посетителей.

«Если призвание твое таково, — писал Адам, — и решение таково, я не стану противиться, но знай, что твой дом по-прежнему в Хейлсе, и ты всегда найдешь тепло в моем сердце». Еще одна братская любовь, помимо отца Джейми. Я был богач! «Служение Господу — достойнейшая стезя, — продолжал старший брат, — однако едва ли тебе стоит выбирать путь затворничества. Давай подумаем про иное». Его слова смутили меня, попав в старую рану — желание быть таким, как все. Однако я подождал и второго письма. «Если ты все же решил принять постриг, мать желала бы повидаться с тобой». Что если попробовать? Мой норов следовало приручать, как дикую птицу, начиная с малого. Что, я подумал тогда, если, намахавшись с Францем, я исцелился? Быть может, я смогу увидеть Хейлс — и ее — без потери власти над собою, без гнева? Но для этого надо было просить позволения настоятеля.

— Мне надобно свидеться с родными, отец Джейми.

— Зачем же?

— Объяснить им.

— Для этого достаточно письма. Хотя и в нем нет нужды, говоря откровенно… Ты хочешь опять выйти в мир, чтоб убедиться, что он не для тебя?

Это было так точно, словно он видел меня насквозь.

— Что ж, иди… Уходя в прошлый раз на три дня, ты вернулся через полгода. Когда на сей раз ждать тебя обратно?

Поневоле я улыбнулся:

— Вы читаете в моем сердце, милорд настоятель?

— В иные времена это несложно. Так когда?

— Скорее, чем в прошлый раз.

— Почему ты думаешь, что я дозволю тебе…

— Потому же, почему вы не гоните безумного Франца и дозволяете ему деревянные клинки. Потому что я тоже болен.

— Соблазном мира. Как все. Что же, ступай! Подождем.

На этих словах он засыпал песком страницу, которую завершил, отложил ее в сторону.

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, октябрь 1511 — апрель 1512

Увидеть Хейлс. Эти слова долгое время будили во мне последовательно надежду и ужас. Я спешил припасть к своим камням, зная, что непременно залью их кровью. И вот теперь, когда в словах «увидеть Хейлс» уже не могло быть ни ужаса, ни угрозы, сердце мое заходилось голубиным птенцом в силках, пока мы с МакГилланом медленно ехали пустыми полями вдоль берега Тайна. Голова белой лошади над воротами. Я прищурился на герб своей семьи, словно бы на чужой. Время в монастыре очень отделяет человека от его внешнего, от суетности. Я больше не чувствовал себя частью семьи, я был один.

И вот так, один, вступил на двор.

Люди и кони, снующие из конца в конец двора, парок их дыхания, слякоть, голуби, взмывающие над башней Горлэя, бело-серые, фырчащие крыльями на взлете… привычно повернул, спешившись, к Западной башне, и тут понял — напрасно.

— Йан, графиня Босуэлл… вдовая… нынче в Восточной же, да?

— Да, мастер Джон. Но об эту пору она обычно пребывает в холле. Или в часовне. Загляните туда.

Адама нигде не было видно, я ступил на лестницу в холл. Все в Хейлсе казалось мне чужим, я напрасно пытаюсь войти в ту же воду. Та вода, вода моего детства, загрязнилась и утекла. Как ручей под фейским холмом нашей Маргарет, более без нее не поющий. Как-то она там, на севере, куда увез ее муж? Письма не говорят всей правды. Леди в холле у огня вздрогнула, повернулась на шорох шпалеры у входа:

— Уилл?

Но то была не та леди. Я видел, какое застывшее у нее лицо, у молодой графини Босуэлл, как сложены губы, и сразу прочел, что за жизнь у девочки была здесь без меня. Та же, что у меня когда-то. Она словно выдохнула с облегчением, когда увидала, что это вошел не Уильям.

— А, это вы, Джон…

Я всю жизнь буду «а-это-вы-Джон» для нее. Не более чем побелка стены. Но подлинный ужас был не в этом, а в том, что в миг, когда она взглянула на меня, словно на пустое место, я тем не менее ощутил щемящую нежность, небывалую теплоту. Она была мне чужой. Но в ее глазах я был дома.

И тут две руки сгребли меня сзади и сверху — в объятия:

— Агнесс, сердце мое, погляди-ка, кто к нам приехал!

Он смеялся, он был несказанно рад — брат мой Солнце, хозяин Хейлса, граф Босуэлл.

За ужином я почти все время молчал. Болтали те двое — мой брат и его жена. Уилл, осунувшийся и смурной, жевал кролика и не тратил время на разговоры. Патрик был все еще в Лиддесдейле, его ждали домой к Михайлову дню. Леди-мать, как всегда, смотрелась безупречно, но от взгляда, оброненного ею на невестку, я содрогнулся. Что же сказать обо мне? Мой план потерпел поражение, тело меня предало, несмотря на науку Франца и добродетель отца Джейми. Я уже знал, что люблю жену брата. Я бы тешил себя надеждой, что люблю ее, как часть его самого, что любовь к ним двоим есть одно и потому безгрешна… но, Господи Иисусе, собственные мои глаза, повернутые зрачками в душу, свидетельствовали совсем иное. А именно — невестку с раздвинутыми ногами, с влажным лоном, бесстыдно отдающуюся только мне, мне одному. Я не поднимал глаз от миски с тушеным кроликом, ибо в противном случае она, как казалось мне, прочла бы все по лицу.

Джинни слегла с горячкой месяц назад и уже не поднялась, осталась навеки тут, неподалеку, на берегу Тайна, а мне никто не удосужился сообщить. Действительно, о чем и говорить-то, хромая молочница. Но мне было не утешиться привычным способом вне ее тела, а брать еще одно тело на еще одну ночь почему-то претило. Потому что хотел я вовсе не этого. Агнесс. Рыжие волосы, зеленые глаза, родинка над верхней губой. Каждый взгляд, каждый вздох ее жгли меня больней горячего угля — они были обращены не на меня, они были счастливы! Сознание проваливало меня в небытие, полное похотливых видений, я не видел оттуда выхода, только через собственную смерть… Почему я опять ничего не помню? Потом ад, потом боль, потом тьма и тишина подвала в монастыре, где-то мерно капает вода, звук этот гулко отдается у меня в черепе, лбом я упираюсь в каменную скамью.