— Тернбулл? Ты со мной?

— Да, милорд Джон. Но, извольте… вам бы коня другого. Этот не гож.

Статус переговорщика, как видно, требовал не рейдерской лошадки, чего покрепче. И Поскакун пошел вразвалочку к стойлам. Покрепче оказалось серой в яблоках масти. И выше вдобавок так на полфута моего собственного коня.

— Молодец, Поскакун, соображаешь, — похвалил Патрик, — сюда, сюда веди Шалого!

— Это что за зверюга? — удивился я.

— Да он хороший, — Патрик похлопал жеребца по крутой шее, тот дернулся укусить, — хотя и Шалый. Крейгс на нем ездил. Не отец, нет. А после… я его себе оставил, да сладить после раны не смог.

Седлал Поскакун как иной бы пел, конечно — что за плавность в движениях, ни единого лишнего! Я вставил ногу в стремя, ухватился за луку и, не касаясь подставленного плеча Тернбулла, подтянулся. Мир кажется совсем в лучшую сторону иным со спины годного жеребца, и в этом уж я — Хепберн, слова не скажу, до последнего вздоха. Те из своры, что со мной строились уже у холма Дамы. Некоторую заминку вызвали сугубо церемониальные формальности.

— Пойдешь под гербом Лиддесдейла! И нечего!

— Он не твой, а племянника, — возразил Патрику Уилл.

— Ну, и что, я же…

— Стойте, — прервал я. — Несите мой штандарт. И белую лошадь Хепбернов.

Посмотрим, отважится ли Уот. Одно дело — вломить младшему брату мастера Хейлса и совсем другое — замахнуться на епископа, столь явно заявившего свое положение.

— Ну, точно, — Патрик присвистнул и глянул на меня с уважением. — Силен!

Вышитое шелковое полотно грузно выскользнуло из чехла, закачалось на древке — роза, львы, стропила, митра епископа. Штандарт младшего сына. Провожало нас полсворы — те, что были не в рейде. Провожали, я бы сказал, как на похороны, но что это меняло?

— Я иду с тобой, — уточнил Франц вполголоса.

— Нет. Настала пора понять, хорошо ли ты научил меня проповедовать… острием меча. Но я определенно вернусь, и проповедь мы допишем.

По седлам — и в путь. До Бранксхольма миль двадцать пять, надобно торопиться. Не обернувшись, спиной я ощутил, как бывший доппельзольднер перекрестил меня вслед.

Шотландия, Средняя марка, Бранксхольм, июнь 1514

Три мили от Хауика на юго-восток, в лесу, на холме, над ручьем, так кстати прозванным Кровавым. Говорят, там у него каменный бастл внутри всего один, остальное сложено из толстого бруса. Я аж в кончиках пальцев чувствовал дрожь, так был зол под наружным спокойствием. Нашел, значит, во мне простака! Грех было не попользоваться… И люто корил я себя за неуместную в Приграничье доверчивость, за доверчивость к людям вообще. Расслабился, подпустил ближе, вот и получил, что называется, ножичком под джек. А Вне-закона, небось, и спит в кирасе, коли говорить о доверчивости.

Пройти меж двух огней, обнаружить во рту змеиный язык, и обольстить, и если не отравить насмерть, так самому не даться в обман — тогда мне было то первое причастие от призвания, именно тогда, в Бранксхольме. Рядом со мной трусил на лохматой, мохноногой лошадке Поскакун Тернбулл — задумчивый чрезвычайно. Коняга его в холке был сильно ниже моего, зато он добирал разницей в росте седоков. Зрелище мы, должно быть, являли собой прекомичнейшее. На последних милях до логова Злобного Уота он, видно было, порывался мне задать вопрос, но одергивал себя сам. После решился все-таки:

— А вы об чем думаете, милорд Джон? Откель к сэру Уолтеру зайти?

— Что значит… откель? Откуда и все прочие — через ворота.

— И… не страшно вам?

Понимаю, как выглядел в тот миг в его глазах — щегол неоперенный целится на стервятника. Тернбулл пояснил, испытующе глядя на меня:

— Войти-то что… Можем ведь и не выйти. Что ж вам ложиться-то в землю, милорд, зазря… обскажите мне, что как надо, я съезжу.

Предложение резонное. Да только вот о чем станешь ты толковать, если я вновь доверюсь, уже тебе… нет, хочешь сделать хорошо — делай сам.

— Энтони, ты здесь местный, не я. Было такое, чтобы Уолтер Скотт завалил соседа прямо своими руками на своей земле?

— До Флоддена не упомню, — отвечал он, подумав.

— Вот. И теперь не станет, не захочет к лорду-хранителю под раздачу попасть. Кроме того, на мне… благословение.

Назовем это так. Неблагословенная рука всегда, всегда мыслится благословением для семьи, на благо которой проводится варварский обряд. Другое дело, что для носителя этот жребий весьма тяжел — и как для христианина, и как для воина.

Тернбулл кивнул, согласился глубокомысленно:

— Вон оно что! Тогда конечно. Против джеддарта Вне-закона — огонь, сухой и юркий, и на мечах мастер, однако с благословением ему не тягаться. То-то удивится, наверное.

Уот не удивился. Да мы и ехали, не скрываясь, и понятно было, к кому срываются то тут, то там караульные. Мы ехали не воевать, не для кровной резни, не коптить рыбку в тине — не в тех находились силах, и это, как ни странно, придавало мне спокойствия и расслабленности, столь нужных в бою. Ворота барнекина Бранксхольма разошлись с такой поспешностью, с какой не расходятся щучьи челюсти на рыбью мелочь — а после сомкнулись у нас за спиной.

Хозяин дома наблюдал за приезжими с крыльца. После мне говорили, что менялись вокруг Уолтера времена и дома, но только сам он почти никогда не менял сей наблюдательный пункт, расположенный выгодно выше плоскости двора.

— Какие люди… — протянул он, сделав навстречу ровно два небольших шага. — Что же, добро пожаловать. Да ты, я смотрю, в полной сбруе!

Взгляд его не без удовольствия задержался на епископском штандарте. Должно быть, прикидывал, сколько получится выручить, если спороть да продать золотое шитье.

— Мы не застали тебя врасплох, Уолтер?

Передернул плечами:

— В этом лесу застать кого-нибудь врасплох могу только я сам. Сходите, выпьем по чарочке.

Сойдя с седла, пересекая двор, поднимаясь на крыльцо крепкого бастла, краем глаза заметил я, что Поскакун буквально мановением пальца, кивком головы рассеивает следом за собой по двору гонцов, караульных из своры, и самым крайним к воротам стоял именно шустрый Уклейка.

И Уот заметил тоже. Усмехнулся, но ничего не сказал.

Тогда еще в его хозяйстве не водилось безвкусной серебряной солонки на четырех оленьих ногах. Хотя не исключаю, что и украл он ее примерно в те поры, собираясь жениться, желая произвести впечатление на родителей супруги. В наших краях хорошо ограбленные сассенахи — вот лучшая рекомендация жениху, куда надежнее имеющихся к свадьбе наличных денег. Ибо деньги кончаются, но сассенахи вечны, благослови Господь их неизбежно наполняющуюся мошну.

— Что ж, ты в Джедбург? — начал он разговор, когда принесли пирог с мелкой дичью и эль. — Дал крюка меня навестить? Вот поступок доброго соседа. Хвалю! А этот сыр удался, ну-ка, отрежь себе на пробу.

Сыр и впрямь был дивный, острый, с мягким привкусом овечьего молока. Я ел и раздумывал, подбирая просыпающиеся крошки, с какого приема начал бы Франц. Будет верней всего, если нанести удар в незащищенную точку.

— У часовни класть было ненадежно, Уот.

— Что класть? — рука его, протянутая к куску сыра, не дрогнула, взялась за еду, отправила ломтик в рот.

— Да тело. Мертвое тело. Я мог выйти в любой момент.

— Да я и говорил ему, что… а, черт! Сущий дьявол!

Но он не выглядел смущенным, разве что слегка раздосадованным:

— Видать, ты и впрямь не зря шлялся на Девять камней! Котел, в котором сварили Сулиса, тебе не подарить ли? Авось пригодится. Холмы любят тебя не меньше.

— Я не от холмов, я от Господа, ты же знаешь.

— Да каков ты от Господа, это тому малому на Эскдейле расскажи, кого ты надвое рассек и кишки, как свинье, вынул.

— Не надо было подсылать. Я и сейчас пришел, — и указал на сутану, надетую поверх джека, — не с мечом, а с миром.