Это ночь, в которую некогда отцов наших, сынов Израиля, Ты вывел из Египта и перевел через Красное море сухими стопами. Это ночь, когда тьму греховную рассеял столп света. Это ночь, когда, разрушив узы смерти, Христос от ада взошел победителем.

О воистину блаженная ночь — та единственная, что удостоилась знать время и час, когда Христос воскрес от ада! Это ночь, о которой написано: и ночь будет светла как день; и ночь — свет мой в ликование мне.

Первая Пасха после Флоддена. С каким лицом по всей стране пастыри смогли служить ее? Что обещать пастве? Раны кровоточили у всех. Они смотрели на образ Христа с такой надеждой, что меня обжигало лютым горем внутри. Нас разорвало на части, мы лишились водительства и опоры, в каждом доме раздор. Те женщины, что стояли со свечами передо мной — многие из них утратили мужчин, кормильцев, защиту. Те мужчины, что стояли рядом с ними — многие утратили здоровье и честь, и великая в том заслуга была Флодденской бойни, в том, что воровством, угоном скота, расхищением имущества трупов, убийством и грабежом соседей станут жить и эти из местных, и следующие поколения. Граница никогда не была колыбелью добродетелей, но после Флоддена стала адом на земле. Ибо король был мертв, значит, дозволено всё. Но над мертвым королем, чье тело нам не вернули, над престолом его сына-младенца, над любым Флодденом наличествовал Царь иной, который попрал смерть. И в том была надежда.

Освящение этой ночи изгоняет зло, смывает вину, возвращает падшим невинность и унывающим радость, изгоняет вражду, рождает согласие и покоряет всякую власть.

Я раздавал и раздавал огонь своей свечи, продолжая возглашать Пасху. И в том, какие глаза видел в тот миг на лицах потаскух и убийц, также была надежда.

Но теперь мы знаем, что возвещает эта свеча, которая пылает огнем во славу Божию; и ее сияние не угасает, хотя ее пламя разделяется, раздавая свет. О воистину блаженная ночь, в которой соединяется земное с небесным, человеческое с Божественным!

В холмах занимался рассвет, когда я окончил чтение положенного по канону и из чаши для святой воды умылся дождевой, собравшейся через пролом в крыше. Думал, упаду с ног после Страстной недели и Пасхального триденствия, отслуженных вдвоем с Францем, однако выучка отца Джейми давала знать себя. Как Франц дал мне силу тела, так настоятель «Светоча» родил во мне силу слова. Так, стало быть, и жить мне дальше — двоякому по природе своей. Народ, переговариваясь, расходился из руин храма, брел вдоль берега реки в Караульню, неся освященные зеленые ветви с собой, как символ жизни, воскресения.

Но в Долине жизнь и смерть существуют не порознь, здесь всякое воскресение претворяется в смерть, в жертву, не наоборот.

За пасхальным столом было шумно, за тремя столами, если быть точным. Мэттьюс расстарался: никаких тебе лепешек с толченой соломой. Сильно сомневаюсь, что на стол поставлялась честно приобретенная на рынке Джедбурга снедь, хотя ягнятина и была местная, но сегодня, после службы, в завершение Поста, у меня не было сил докапываться. Когда здесь так делают все, начинаешь принимать правила игры и ты, вопрос в том, как далеко заведет подобная игра. Полагалось благословить стол и разговеться — это я и сделал. На помосте в холле нынче сидели мы все втроем, и Патрик занимал собою кресло отца, первый раз со времени арбалетного болта в бок. И Патрик был сердечен и дружелюбен. Да-да, дружелюбен и сердечен, и только я, выросший рядом с ним, знавший все оттенки его сердечия, отчетливо чуял за тем дружелюбием клокочущую лютую ярость, которой не подозревал никто. Все видели мастера Хейла на службе в часовне, истово благодарил он Господа за избавление от болезни, за воскресение, все видели слезы умиления у него на глазах, а теперь он бродил меж столов, обменивался поздравлениями и шуточками с празднично принаряженными рейдерами и их близкими, балагурил. Душа-человек, да и только. Есть у него умение встать простому люду не запанибрата, а на голову повыше, вроде и не свысока глядит, и почти что свой… Почти. Да не свой. Сын Босуэлла — этого звания он никогда не ронял ни в дурном, ни в хорошем. Второй день как полностью на ногах, он целенаправленно напивался со сворой — а те и рады подливать молодому лэрду и похохатывать. Все были в тот день, как и полагалось, помягчевшие душой. У нижнего стола, где сидели Тупица, Гилберт Литтл и большая часть тех, кто ходил в два злополучных рейда в Эскдейл, мастер Хейлс задержался особо — ржал, хлопал по плечу молодчиков своры, витиевато разглагольствовал о том, как благодарен ребяткам, вытащившим из засады его самого, а затем и не сдавших младшего брата… Золото, а не ребятки, по кроне всем. Выслушивал здравицы. Пил. Говорил снова. Симса Свиное ухо в холле не было видно, а племянник его выглядел королем, разряженный по последней рейдерской моде, все лучшее сразу, и ничего, что немного не по размеру, снято-то с мертвых… Я видел сверху, с помоста, как Гилли потянулся за куском жаркого, блеснуло лезвие ножа возле самого лица моего брата. А дальше произошло странное. Мастер Хейлс взглянул на нож и на Гилберта так, словно две половины некогда разбитой миски совместились у него на глазах. У Патрика всегда был редкий дар казаться простецом, не впадая при том в действительную простоту, и за годы, которые потом провел в Хермитейдже, он развил его в себе чрезвычайно.

— Экий у тебя, братец, нож… Ухватчивый.

Брови Патрика сошлись к переносице.

— Раньше я и не видел… Ну-ка, одолжи. Так в руку и прыгает.

Гилберт бросил на него настороженный взгляд, однако протянул лэрду нож вперед рукоятью.

— Не к добру, — сказал мой брат, — брать холодное железо даром, держи-ка! — и вальяжно протянул тому полукрону. — Я покамест его попользую. Хоть на вон того гуся нацелясь…

А после мастер Хейлс вновь пил, пожирал жаркое, пел, как и все прочие — казалось бы, самозабвенно. Пока не исчез из-за стола полутора часами спустя, оставив за себя предводительствовать Уилла.

Я выскользнул следом, сгорая от любопытства, и нашел его на берегу, у памятного места близ омута Килдера, где прежде лежала Энн. Мастер Хейлс, сидящий прямо на жирной влажной земле, был занят тем, что без остановки вонзал руку с ножом в грунт — с чавканьем, как в плоть — и заносил его снова. Брызги влаги и глины летели ему на дублет. В этом было нечто жуткое и безумное, нелепое до крайней степени, настолько несвойственное Патрику, что я поежился:

— В чем дело?

Он же глядел на след, оставленный ножом во влажной глине берега.

— Рана, Джон. Смотри, какую он оставляет дыру. Видишь, как вдавливается край обуха?

— И что же?

— А то, — он поднял голову, глаза его были прямо черны, — что точно такая дыра была в боку Ниала. Точно такая. С тем самым вдавленным краем…

Кастелян ранним Пасхальным утром отбыл в Джедбург — и навестить по дороге кое-кого из родни, и разузнать для Крейгса насчет железа и черного пороху. А Симсов Гилберт соображал не хуже своего дяди, поэтому удрал прежде, чем мы возвратились в Караульню от омута Килдэра. Расспросы привели к тому, что он взял лошадь в стойлах, сказав, что мастер Хейлс послал его с поручением, и был таков.

— И куда он, по-твоему?

— А тут дорога одна, — Патрик сплюнул на землю, прищурился на линию горизонта за рекой, на белые клочья овечьих шкур на выгоне, — только на ту сторону, через Границу, потому что здесь-то хозяева ты да я, да Уилл. Далеко не уйдет. Спустите собак! Мы должны взять его до Спорной земли, парни. Десять крон тому, кто сшибет с седла сукина сына, живым или мертвым. Лучше живым, конечно.

— Ты в седле усидишь-то?

Помимо того, что первый раз собирался сесть на коня после месяца в постели, он еще и набрался за разговление как никто. Ну, я бы уже слег, если бы так набрался.

— Хепберны из седла не падают, пока живы, — оскалился мастер Хейлс. И взревел. — Уилл! Пригляди тут за всем, покуда прокатимся…