Вот то же самое и с людьми.

Мне нужно было подумать. Мне крепко нужно было подумать.

Род утратил старших мужчин, семья обезглавлена. Тетка, невестка, сестра овдовели. Племянник исчез. Братья похожи на псов, которым нельзя ослабить строгого ошейника. Моя мать убила моего отца, чтобы защитить сыновей. Так вот откуда было торжество в ее лице на поминках первого Босуэлла! Я закрыл глаза, отчаянная мысль верещала в висках, как иволга в клетке, без всякой отчетливости. Со стороны, вероятно, казалось, что я молюсь. А мне нужно было подумать, как поступить, но я не успел. Господь не был намерен давать мне передышки.

Тяжелые шаги раздались у меня за спиной. Он мощен был даже в юности, не толст, а именно весо́м, грузен, опасен, словно медведь. И желтые огоньки в его глазах порой мелькают совершенно медвежьи. Остановился, окликнул:

— Послушай-ка, маленький кардинал…

— Ваше святейшество, — поправил я, открывая невидящие глаза.

На меньшее я был тогда не согласен.

— Ну, нет, — Патрик усмехнулся. — Я поддержу тебя в любом начинании, Джонни, но такого мешка монет не наберется у всей нашей фамилии, хоть до исподнего ободрать, ты же знаешь…

Поддержу? И от своего лица? Что-то новое от моего нового, к сожалению, самого старшего брата.

Он сделал полшага вперед на берег Тайна, я же, напротив, отступил на полкорпуса назад — предпочитаю иметь возможность для удара в спину, когда речь идет о Патрике. Но он тут же разрешил мое недоумение:

— Ты не знаешь, куда увезли мальчишку?

А, вот оно что… горячий ток опасности и запах смерти ударили в ноздри, но уже не за себя, за кровь брата моего. В этот момент я испытал столь острое искушение отпустить ему толчок между лопаток — большего не понадобилось бы на скользкой осенней глине, что несколько мгновений наслаждался одной только мыслью. Течение Тайна особенно коварно в этом месте и в эти дни. В ушах прозвучал голос Адама: «я не стану губить свою душу из-за такого болвана, как мой полусредний брат» — как будто бы это было век назад. Мертвого Адама. Кажется, я до сих пор не верил в это. Адама, который был жизнь сама и первочеловек среди нас.

— Понятия не имею.

— Мать не говорила тебе?

— Нет.

— Скажешь, если узнаешь.

— И не подумаю, Патрик. Уж, во всяком случае, худшему дьяволу в Приграничье скорей, чем тебе.

— Ах, вот как… — черные брови сошлись к переносице скорей с недоумением, но после медвежий огонек мелькнул в темных глазах. — Как бы не поплатиться, Джонни, за эти слова… больше ведь некому тебя выгораживать. Тебе придется смириться с тем, что у тебя теперь другой старший брат, малыш.

Так, как я был искушен похотью, он боролся с жадностью и жестокостью — воистину мы с ним родные братья. И, видя меня выходящим из покоев матери, счел, что я знаю ее секрет. Но знал я совершенно другое! И почти жалел его — всего одна, детская смерть стояла между Патриком и графством Босуэлл, тогда как меня отделяли бы три убийства, тонзура и верность памяти Адама. Мне было пятнадцать, я сильно вытянулся за лето, и хотя не мог тягаться в росте с ним и с Уиллом, никто не сказал бы, что против меня легко выстоять в драке — написание книги для герра Хаальса даром не прошло. Правда, полусредние еще не знали об этом.

— А тебе придется смириться, старший брат, с тем, что Адама действительно больше нет, и теперь я зарежу тебя без малейшего сомнения, не колеблясь погубить бессмертную душу.

Он молчал.

— Ибо вашими стараниями у меня нет души, Патрик Хепберн…

Имя, втройне ненавистное мне.

Имя моего отца, имя моего второго брата, имя моего племянника.

Моя рука откровенно лежала на рукояти даги за поясом — и при первом же угрожающем жесте сталь вошла бы ему в грудь без колебаний. И мне было все равно, что за тем последует… Но Патрик, мастер Хейлс, вдруг расхохотался и шагнул ко мне, похлопал по плечу:

— Достойный ответ, Джон Хепберн, наконец-то достойный ответ!

Он, все еще смеясь, поднимался по склону к воротцам в стене, я же остался на берегу, глядя в водоворот свинцовой, мутной воды в реке, думая только о том, как по-разному понимаем мы человеческое достоинство.

Шотландия, Ист-Лотиан, Хаддингтон, сентябрь 1513

Волынщики играли новое — «Пробито сердце твое, Адам». Медленно, без спешки двигался мертвый Босуэлл вдоль русла Тайна в свой последний поход в сопровождении лучших из нас — королевского конюшего сэра Адама Хепберна Крейгса и королевского казначея, благочестивого епископа Островов милорда Джорджа Хепберна. Ехали шагом, Уитсом в голове колонны, мы с Уиллом по бокам, охраняя не только тела, но женщин, а Патрик с ребятами из гарнизона Хейлса держался в хвосте. И пока мы так приближались к Хаддингтону, к нам, в наш поток то и дело вливались ветви фамилии — из Болтона, Бинстона, Ролландстона, Крайтона, Крейгса… Не было только ваутонских. Все же, в ком горела честь рода, присоединялись, чтобы проводить главу семьи на обратную сторону Луны. Мне всегда казалось, что для Хепбернов должно быть отдельное вместилище именно там, за гранью смерти. Потому что куда нам, Господи, в рай…

Отец Джейми благословил меня. Обитель подождет, лампады «Светоча Лотиана» не нуждаются в торопливости, да и дороги теперь неспокойны. Кому, писал он, как не тебе, сделать это — со всей присущей тебе любовью к брату. Любовь? Моя любовь закончилась там, в часовне Хейлса. То, что я вез, не имело отношения к любви, только к тлену.

Церковь Девы Марии в Хаддингтоне огромна — говорят, что это самая большая приходская церковь Шотландии. Длиною нефа ее превышает только Сент-Джайлс в Эдинбурге. Не зря же первый Босуэлл выбрал именно это место для упокоения, не зря тут лежат наши со времен битвы при Оттербурне. Адам и Патрик, и снова Патрик… и вот теперь снова Адам. Я делал все, что нужно. Я подал невестке руку сойти с седла. Я, говорят, распоряжался разумно, достойно, весомо — несмотря на юный возраст — и все дивились моей стойкости, свету моего благочестия… Я же ничего не помню.

Литургическое облачение с чужого плеча. Хорошо, что настоятель и священник отец Роберт не выше меня ростом. Первый раз прозвучавшее под сводами церкви — и в моей жизни — «милорд Брихин», и я не сразу понял, что он обращается ко мне. Кажется, он был против, несмотря на то, что тоже Хепберн, однако Уитсом не стал слушать возражений. Если я боялся, что забуду слова службы — этого не произошло. Оказывается, если много раз служить над покойными в монастыре — а у францисканцев отпевали и сирых, и сильных — совершаешь нужные жесты, говоришь латинские слова, почти не думая. Мне тогда не нужно было думать, я очень боялся остановиться и понять, что тут всё всерьез. Вероятно, это все же выглядело довольно жалко, несмотря на помощь настоятеля и Уитсома. Ну что ж, зато сына Адама я проводил уже как подобает.

Вечный покой даруй им, Господи…

Какого еще покоя, если в их лицах уже нездешнее, то, чего я не могу коснуться словами, то, чего Агнесс не может превозмочь силой своей любви? Ни Адам, ни те двое не похожи на самих себя. Дело ли в том, что тлен разрушает оболочку, или в том, что душа отлетела? И что такое душа?

Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй их грешных…

Какие грехи за душой у Джорджа, епископа Островов, исповедовался ли он, выходя в бой? Или только утешал души паствы, пренебрегши своей? О чем умалчивал сэр Крейгс, конюший, верный сподвижник первого Босуэлла? И чем успел согрешить мой брат? Он-то даже не вступил еще на тропу подлинного греха взрослых. Он так и останется во мне образом рыцаря, которого не сломила вся пошлость бренного мира.

Детский хор вступил в градуале, один из голосов надломился, сорвавшись, и женщины в церкви заплакали, словно эта ошибка маленького певчего обрушила невидимую стену, и наконец стало можно горевать. Моя невестка в багровом трауре стояла одна, не опираясь на руку камеристки, и в лице ее не было слез, но глаза занимали пол-лица — она не плакала, нет, но смотрела на Адама, только на него, каждую минуту, не отводя взгляда — до того, как его отнимут у нее навсегда.