— Ты никогда не был великого ума, но окончательно трехнулся у миноритов, как я погляжу. Но больше ты не выставишь меня на посмешище… Сбежишь еще раз — не стану учить, убью.

— Так убейте сразу.

— Хорошая мысль, мне нравится…

Лицо Уилла — в панике и как отражение в зеркале моей собственной боли — последнее, что я помню. Он держал меня.

Почему?

Почему Ты не дал мне умереть?

Эта первая мысль, полная нестерпимой горечи разочарования, на миг вернула сознание, ощущение того, что я, к сожалению, жив. Голоса я слышал в бреду, потому ни за что не ручаюсь. Все плыло, как в тумане — в кровавом тумане боли. На сей раз у меня оказалась проломлена голова, за жизнь никто не давал и стертого пенни, как мне передали потом.

— Я этого так не оставлю, — голос матери.

— Конечно, миледи, ни в коем случае этого нельзя так оставлять, — старая ведьма Элспет МакГиллан. — Что вы хотите сделать?

— О, мало ли средств…

Окончательно пришел в себя я уже в лазарете — под присмотром отца Льва в лазарете «Светоча Лотиана», куда и был доставлен, не помню как. Я лежал, лежал и лежал долгие дни, пока заживала перебинтованная голова, молчал, не говорил ни с кем, даже с отцом Джейми, который бывал у меня едва ли не каждый день. Мне незачем было жить, но упорный дух, которым снабдил меня насмешливый Господь, но молодое тело, желавшее мирского существования, вытащили меня с той стороны Луны, где я плавал в бреду, в ледяном тумане беспамятства. Я снова начал жить, поднятый к жизни руками древнего лекаря францисканцев, рецептами лазарета, травами тамошнего огорода, молитвами настоятеля. Самым удивительным для меня было не то, что я выжил — об этом-то я как раз горько жалел, но то, что именно мастер Хейлс кинулся тем вечером к леди-матери, когда до него дошло, что настал мой последний час.

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, «Светоч Лотиана», осень 1510

Но долгие часы, долгие дни потребовались мне затем не только чтобы научиться заново сидеть, стоять на ногах, ходить… но владеть речью и памятью — а это было трудно по первоначалу. Молодая человеческая природа заживляет любые раны, если ей не мешать. Но не человеческая душа. На той раны кровоточат беспощадно долго, и утешения ей не сыщется, кроме как молитвой и временем. Время шло для меня. Молился отец Джейми. Братья в лазарете проболтались, что он таки навестил своего коронованного кузена, когда я уже пятый день сгорал в лихорадке. Король же отвечал ему, что коли хочет полностью вывести меня из-под власти отца земного, так пусть поспешит передать Отцу небесному. Правду сказать, я и сам в те дни считал это лучшим выходом. Но Святой Франциск ужаснулся бы на небесах и не принял бы меня в число своих братьев на земле, услыхав, какие именно слова я обращаю к врагам своим… и непосредственно — человеку, который был повинен в моих ранах, в моем заточении. Что во мне тогда горело больней? Те самые раны или мысль, что я прошел все круги ада, и все-таки обманулся, все-таки был отвергнут?

— Ты не христианин, Джон, ты язычник, тебе больше пристало бы приносить с друидами кровавые жертвы, распиная несчастных на деревах священной рощи, — на первый раз сказал мне отец Джейми, пораженный моим красноречием, когда я все же заговорил.

— Я христианин, отче, крещенный как unblessed hand. Ничего не могу поделать с собой, со своей природой.

— Вот я и говорю — язычник, — и он вздохнул. — Как в воду кануло все, чему я учил тебя. Вас там что, в Хейлсе, поят кровью?

— И вскармливают мясом убитых врагов. Особенно на свадьбах. Вы не смотрите, отче, мой старший брат совсем не таков. Да и два полусредних — они почти что люди, они все… Им всем хорошо там, и только мне каждый раз все равно что снимают заживо кожу. Моя вина в том, что я родился младшим.

— В этом нет вины. Ты не можешь перестать быть младшим, Джон. Но ты можешь стать единственным.

— Для этого мне пришлось бы убить всех троих…

— Для этого вообще не надобно убивать. Достаточно оставаться, кем ты есть. Можно стать единственным отдельно от всех них, самому по себе.

— Но кто я есть, отец Джейми? Ничтожней меня не сыщется человека…

— Тут ты не прав. Ты умен — и определенно умней твоих братьев, судя по тому, что ты о них рассказывал… да, даже и старшего — тоже. Ты силен и ловок, хотя изящного сложения. У тебя правильные черты лица. Глуп тот, кто говорит, что монаху все эти дары ни к чему. Нельзя принести в жертву Господу нестоящее — ты отдаешь ему драгоценное, и Господь примет тебя.

Я пал духом. Слова Адама стерлись в моей памяти. Чего мне ждать? Господин граф Босуэлл отличается завидным для своего возраста здоровьем. И на земле на него управы нет, как явственно показал король. Стало быть, ждать управы на небесах?

— Сколько времени тебе нужно, чтобы приготовиться, чтобы решиться? Тогда ты будешь защищен от него навеки.

Это бы всё решило? Да, это бы решило всё. Вот и закончилась, не начавшись, твоя мужественность, Джон Хепберн, твоя жизнь воина и рыцаря. Серый капорон и тонзура — облик грядущего.

— Дайте моим ранам затянуться, а после я буду ваш.

Он взглянул на меня с укоризной:

— Не мой, но Господень.

И оставил меня в покое — снова наедине с книгами, легкими осенними вечерами, одиночеством кельи, ибо мальчика, который делил со мною мою, забрали с обучения домой. Рыбные садки — я проводил достаточно времени, наблюдая, как жирные спины карпов и их жадные рты чередуются у поверхности воды, ожидая корма. Сентябрь бледнел, желтел, алел листьями деревьев по четырем сторонам двора. Птицы небесные, во имя которых была поставлена церковь аббатства, слетались на крошки, оставляемые им после трапезы. Вот так и я — от любви людской мне остаются только крошки, уроненные со стола, отчего же я медлю припасть к стопам Питателя всех, и более ни о чем не крушиться? Проклят человек, который надеется на человека. Я надеялся на кровные узы, и где я теперь? Может, именно здесь мне и место? Настолько несуразному, что смертная семья бесконечно отторгает меня? Не верный ли это знак, что место мое — не среди людей? Всевышний Боже славный, освети тьму сердца моего и дай мне истинную веру, ясную надежду и совершенную любовь, разумение и познание, Господи, чтобы исполнил я Твое святое и истинное призвание.

В чем мое истинное призвание?

В чем?

Желтый лист липы упал на воду пруда, с ним рядом — красноватый лист дуба. Плеснул карп в садке, обиженный отсутствием еды. Прошуршала ряса, кто-то уселся на скамью рядом со мной. Я смотрел на воду, как будто в плесках откормленных рыб ожидал знака Господня. А его все не было. Человек возле меня кашлянул в рукав, помолчал, спросил:

— Ты готов?

Пусть это будет знак.

— Да, отче. Сердцем я с вами.

Назначено было на третьей декаде октября. Я и посейчас думаю, что гонец оказался допущен ко мне ошибкою. Что знай о том отец Джейми, он задержал бы весть, чтобы она настигла меня уже после пострижения, когда все земное окончательно стало бы мне чуждо. Но у Господа Бога нашего великолепное чувство юмора, хотя и несколько жесткое временами — и Он не был намерен даровать мне спокойствия. Говорят, будучи отправлен восвояси, гонец стучал в ворота и орал так, что отец-привратник, грузный брат Варфоломей, грозился позвать приставов, а то и выйти, в нарушение обета, за стены да и навалять дерзкому по шее — пусть бы и была ему за то епитимия хладом и гладом. Хотел бы я посмотреть, как бы это ему удалось, ибо гонец был никто иной, как доверенный слуга графа Босуэлла — Йан МакГиллан. Йан требовал встречи со мной, как если бы все демоны Хайленда, все кровные враги клана Кэмерон мчались за ним по пятам, и только я один должен был его спасти, дать ему утешение. Но на деле он сам нес утешение мне. Рубаха взмокла, боннет сидел на затылке, алые цвета его септа в тартане — и те казались поблекшими. Лицо МакГиллана было серым — от дорожной грязи, от усталости и от чего-то иного. Так смотрит в будущее человек, крайне в нем неуверенный.