Шотландия, Приграничье, Лиддесдейл, март 1514

Лиддесдейл. Второе крещение неблагословенной руки, на сей раз уже — кровью. Там мне перестала сниться мертвая сестра. Последние лет пять пребывая в монастырях, я имел мало случаев практиковаться в верховой езде и дорогой знатно отбил себе зад. Уилл, скотина, ржал надо мной в голос и заткнулся только, когда я пригрозил продлить ему Великий пост на пару недель за оскорбление духовного лица. Добрались по расплывшимся дорогам в три дня, включая остановку в Джедбурге. Там, в аббатстве, я впервые опробовал свой штандарт, и был принят настоятелем на постой — со смесью недоумения и настороженности. Худой рыжий мальчишка в компании долговязого монаха и группы рейдеров — смотрелись мы горячо, грозно. Я спиной чуял недоверие, изливавшееся со стороны сопровождающих нас с Уиллом тридцати-сорокалетних бойцов: слишком молоды, слишком зелены, слишком… Слишком не к месту в этом самом месте, в это самое время.

Год тысяча пятьсот четырнадцатый. Время было отнюдь не бережное. Есть принцип Святого Августина: люби, и делай что хочешь. Так я и жил. Между святостью и скверной — вот было поле моего духа. Я пил и ел, что придется, я спал на земле, никогда не было во мне и вокруг меня большей свободы, чем когда уже оказался навеки скован. Жизнь все-таки странно устроена. Умри мой отец десятью годами раньше — никому бы и в голову не пришло направить меня по церковной стезе. Проживи чуть дольше мой брат, я бы никогда не сошел с уже избранной церковной стези. Была бы моя жизнь спокойна и плавна, как Ферт, впадающий в море… Но нет, я оказался в Долине. Уайтроп пришлось переходить вброд, потому что последний шаткий мост обрушили незадолго до того дела, в котором был ранен Патрик. Долина… Всего-то сорок квадратных миль, полных кровной вражды всех со всеми, лютой злобы, нищеты тела и духа. Погода здесь была дрянь, а люди и того хуже. Если верить летописям, именно эти места римляне некогда окрестили «краем мира» — и впрямь, оказываешься словно в аду. В слякотном, пустынном, промозглом аду, где снизу болото, сверху дожди, кругом ветер, с юга сассенахи, а с прочих сторон — свои, которые куда хуже чужих.

Хермитейдж-Касл, Караульня Лиддела, твердыня Лиддесдейла, предстала передо мной в сизом мартовском сумраке в конце изматывающего пути и отнюдь не походила на безопасный приют. Куб беленого камня, увенчанный курящимися дымом жаровен стрелковыми галереями, поводящий вокруг, как пьяными глазами, мутными огнями факелов. Четыре зева Караульни обращены на четыре стороны света, но то фальшивые, обманные рты — настоящий вход открыт с запада, и он узок, мал, рослым нужно нагибать голову, чтобы войти. На Хермитейдж-уотер лед стоит только в лютые морозы, теперь же там стремительно шли липкие комья снега. Уилл истошно орал страже, чтоб отворили ворота. Наконец в нас признали своих, пропустили за стену. Люди и кони ввалились во внутренний двор, окутанные клубами пара от дыхания и теплоты тел. Входя сюда, ты словно заходил в самое пекло муравейника: боннеты и джеки рейдеров, конские крупы, запах навоза и испражнений, перебиваемый запахом потажа с кухонь, немыслимая теснота и толкотня, ругань, проклятия, божба, требования, просьбы, тычки и затрещины — именно так мы продвигались вглубь, через стойла и лестницы, в жилую часть. Башни в Хермитейже четыре, крепко прилепленные к первой, основной, давно разросшейся до двухэтажного холла с подвальными стойлами лошадей: башня Дугласов, Колодезная, Тюремная и Кладовая. И здесь все просмердело Дугласами — до сих пор Дугласами, еще видны были места, где сколот герб прежних владельцев, где закрашено пылающее сердце Брюса, а поверх намалевана наша белая лошадь с разорванной уздой. Хепберны не успели порядком наследить: замок был настолько совершенен в своей боевой мощи, что улучшать — только портить, да и недосуг было первому графу, с его-то заграничными посольствами, придворным возвышением.

— А окно при Хепбернах пробили, вон! — и Симс Свиное ухо, кастелян, бывший здесь за главного на время болезни мастера Хейлса, махнул рукою вверх. — Точно на башне Дугласов, чтоб обозначиться, то есть. А более ничего-то не успели при покойном графе.

При покойном графе. Не сразу я понял, что говорят они о первом Босуэлле, моего брата для них как бы не было. И не было племянника. Да и выживет ли еще тот племянник до зрелости, чтобы прийти сюда? А до тех пор власть тут одна — мой брат мастер Хейлс, он же вполне вероятный четвертый граф, лежащий сейчас в горячке в башне Дугласов, под тем самым окном. Нас же с Уиллом дорогой к нему озирали со смесью снисходительности, презрения и лишь с малой, наружной долей почтения, полагавшейся нашему имени. Но с самым горячим недоумением рейдеры Хермитейджа глядели на высокого, с нескладной фигурой францисканского монаха среди нас.

Из стойл подвального этажа предсказуемо смердело, в холле второго этажа насрано не вполне в переносном смысле слова, да и на третьем помойка… меня, прямиком из «Светоча Лотиана», блиставшего нарочитой чистотой — отец Джейми не терпел неряшливости ни в чем — и в эту сточную канаву? Уилл даже не пробовал призвать местных к порядку. Мы с Францем переглянулись. Это был наиболее часто исполняемый мной жест в мою первую неделю в Хермитейдже, потом я как-то устроился. То есть, стал строить их кулаком и клинком. По возрасту самый младший, по нынешней должности я был куда могущественней и безземельного пока Уилла, которому мать пообещала отобранный у Джоанны Уинтон, и даже, как это ни странно, мастера Хейлса. Власть церковная — также власть, даже если тебе только пятнадцать. И, кроме меня — некому, как исчерпывающе выразилась леди-мать.

— Это что⁈ — спросил я у Уилла, споткнувшись при входе в холл об отхожий горшок.

— Когда холодно, ссут в камин, — отвечал тот рассеянно.

Холл был еле освещен факелами, дымящими по стенам, да камином. В соломенной засыпке пола — испражнения собак и людей, а также, судя по ангельским ароматам, еще и остатки пищи тех и других. Помещение имеет побеленные стены без росписи, но с закорючками и похабными надписями, оставленными углем из камина, в который ссут. Поверить не могу, что за три года со смерти лорда-адмирала можно было привести замок в подобный скотский вид — как не могу и поверить, что замок пребывал в таком виде при первом Босуэлле. Хотя засирается-то не в пример быстрей, чем чистится, и то правда… Вдоль тех стен стояли лари и лавки, и на них, на пледах, больше похожих на ветошь, почивали пришедшие из налета на южан рейдеры. На ларе, поставленном близ огня, с руганью играли в кости. Всего в холле собралось дюжины четыре, и каждый из них раза в два старше меня. Когда в холл вломилась наша странная компания, ругань и выкрики игроков примолкли, но ненадолго.

— Так. Горшки — вон. Вместе вот с ними, ссущими. Кто пьян до свинского состояния — тех выкинуть в свинарник, там и проспятся. Сюда — баб, слуг, мальчишек, кто тут есть, чтоб прибрали, помыли, и жаровен с ароматными травами. Эй, Симс, слыхал? Что стоишь? Выполнять!

Но двинулся ко мне не Симс, а трое, игравшие на ларе в кости. Высокий лениво спросил:

— Ты, щегленок, кто?

Ростом ближе к шести футам, широк в плечах, рожа конченого подонка. И еще двое подбираются следом за ним.

— Епископ, — отрезал я и скинул боннет так, чтоб стала видна тонзура, правую же руку опустил на рукоять бастарда. — Брат его милости мастера Хейлса и мастера Уильяма. Обращаться ко мне — милорд Брихин. Всё понятно или еще разъяснить?

Никто не мог бы сказать, что я не забирал круто. Повисла короткая тишина. Потом я понял, на что они смотрели — вовсе не на рукоять меча у меня на поясе, как мне вначале возомнилось. А на то, что на руке моей не было пастырского перстня. А дальше высокий нырком пошел вперед — безо всяких переговоров. Но прежде, чем вмешался Симс Свиное ухо или Уилл, по незнанию полагавший меня прежним нежным мальчиком, летящий мне в переносицу кулак был в десяти дюймах от лица остановлен рукой бывшего ландскнехта.