Ярчайший летний день в гудении шмелей, трелях птиц, день, истекающий солнцем, словно благословением жизни, вторгался в окно — и в нем не было ничего моего, кроме смерти. Я опустился на колени. Что же мне еще оставалось?

Восхваляйте и благословляйте Господа моего, благодарите и служите Ему с великим смирением.

Шотландия, Эдинбург, «Светоч Лотиана», начало ноября 1524

Я поднялся с колен не то, чтобы просветленным или успокоенным. Нынче мысль, укрощенная годами духовной практики, сбивалась с лада, как с непокорной лютневой струны — пальцы неумелого музыканта. Брат Иона стремился ко мне от входа в храм, ступни его в кожаных туфлях скользили по плитам пола:

— Милорд Джон! К вам гонец из Хейлса…

Гонец из Хейлса? Что бы там могло случиться? Я ведь похоронил остатки чувства, связанного с тем местом, глубоко в сердце своем и никак не собирался ничего воскрешать. Я не ждал новостей. Оказалось, и правда похороны. Умер мой крестный, старый Джон, приор Сент-Эндрюса, непосредственный ментор и опекун племянника, третьего графа Босуэлла. Мать требовала явиться на семейный совет, хотя я и не мог взять в толк, какого дьявола⁈ Что есть такого, чего они не могли бы решить без меня — касательно мальчишки? Я стоял в монастырском дворе, едва сойдя со ступеней храма, смотрел невидящими глазами сквозь письмо, скомканное в руке. Не понимал. Не хотел возвращаться в прошлое. Первый снег медленно спускался с небес, осенял мою голову.

Первый снег ведь пошел и тогда, в день похорон Адама.

Теперь же он знаменовал собой, что сын Адама снова остался один.

«Я приду к нему, когда он более всего будет нуждаться во мне». Я сказал это в минуту отчаяния. Что же ты хочешь от меня теперь, господин брат мой Солнце?

Десять лет. С того несчастливого лета минуло десять лет.

Все было позади. Позади курс гражданского права в Сорбонне, сданный с отличием. Не теологии. Зачем мне теология, если Господь не благословил меня верой? Позади скудное существование в Париже, чужеродностью окружающей среды резво вернувшее мне голову на место, понудив принять правила нового мира. Там мне некогда было думать о прошлом… Позади школярство и диспуты, палочные бои и мечевые сшибки, пирушки студенчества и гулящие девки. Позади тома, тома, тома бескрайних библиотек, проглоченных мной, словно Кроносом — его бессмертные дети. Я вырос — не то, чтобы к счастью, но неизбежно. И обрел крепостью в бою. И я побеждал. Бог ты мой, как красиво я побеждал, не только риторикой, но в первую очередь логикой. Доспехи мои сияли, состоящие из слов, и не было мне равных на курсе, а то и двух. Ростом и статью я так и остался в отца, лицом же принадлежал самому себе. Иногда баловал неблагословенную руку визитами в Хермитейдж к Патрику, лорду Болтону, и вылазками в Нортумберленд из Крайтона вместе с Уиллом, лордом Ролландстоном. И перестал в этом каяться, зверя надо кормить, чтобы он не сожрал меня самого, и уповал лишь на то, что зрелость и старость сделают меня более умеренным. Я более не убивал женщин, но мужчину убить не поколебался бы. Бог и дьявол были слиты во мне воедино природой и воспитанием.

За те годы я понял одно. Не люби — и если не будешь знать радостей, то не будешь знать и скорбей. Для таких, как я, привязанность к человеку — скверна, она свинцом отяжеляет душу. Легкости в чувстве мне не дано — взамен я люблю, и обречен любить долго, если не вечно. А любить следует только Господа, ибо Он не престанет вовеки, все прочее смертно. Краткий век именуем мы жизнью, здесь нет смысла привязываться.

Джон Хепберн, крестный, приор Сент-Эндрюса, благослови Бог его противоречивую душу, на одиннадцать лет избавил меня от размышлений о племяннике. Джеймс Хепберн Уитсом дождался епископского престола в Морэе, но, к сожалению, вскоре в бозе преставился и был сменен на этом посту другим нашим кузеном, Бинстоном — тот еще подарочек прихожанам. Агнесс после казни Александра Хоума в третий раз вышла замуж, и снова за лорда-хранителя Марки, на сей раз Западной. Перебрала, так сказать, всех троих. И хотя я и не способен был признать, что третий ее муж лучше первого, но уж точно он был не хуже второго, несмотря на то, что детей у Агнесс больше не родилось — только девчонка в коротком браке с Алексом. Сама же Агнесс Стюарт сделалась для меня призраком, тенью первого и самого острого желания, воспоминанием, хранимым глубоко, как и погибший брат. Сколько женских тел сменил я в погоне за удовольствием, уже и не помнил. Причиной ли тому колдовство утопленной ведьмы или моя собственная осмотрительность, но те десять лет не принесли мне ни одного бастарда. Ни в Шотландии, ни в иных землях не было у меня никого, чтобы опекать и заботиться по долгу. И полгода оставалось до того, как, наконец, отправиться на север, в епархию, в Брихин.

Сердцем я был один в целом свете, и взял себе это в заповедь.

И вот мое прошлое властно потребовало прикосновения, снятой печати молчания.

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, ноябрь 1524

Хейлс встретил меня, как и прежде, пеной голубиных крыл, взмывающих от башни Горлэя. Братья собрались в покоях леди-матери в Западной башне, в комнате, где мы все трое появились на свет. Патрик зарос бородой в пол-лица и сделался в дополнение к ширине в костях еще и опасно грузен. Мать утверждала, что он вылитый дед, Хантли, я же видел воочию дядю Крейгса. Уилл носил кожаные штаны, залоснившиеся от постоянного пребывания в седле, и усмешку, потонувшую в уголках глаз от редкого ею пользования. И они говорили. Надо было решить, кто из нас троих отправится приводить к повиновению подросшего графа и город нашего деда, любимое детище приора — Сент-Эндрюс. Живому сокровищу требовался новый хранитель, охранник, ментор. Драгоценной безделушке нужен был реликварий. Сказать ли, что у меня не было особого желания увидеть дорогостоящее дитя? Хотя я и пообещал это мертвому Адаму. Пусть едет Болтон, он же так рвался воспитывать — всего лишь десять лет назад.

Однако Патрик подставил меня — впрочем, чему удивляться:

— По-моему, Джонни в последнее время совсем нечего делать, а Сент-Эндрюс в некотором роде… по дороге.

Не сказать, что Патрик прибавил в чувстве юмора за то время, пока мы не виделись, Уилл же, как и прежде, был молчалив. Иной возможностью было бы не ехать, но отдать Морэю приорат и вернуть мальчишку сюда, к нам, в Хейлс. Вероятно, для того, чтоб он целыми днями слонялся по двору в компании кур, прачек и конюхов. Завидная питательная среда для графа Босуэлла, чье место, собственно, если не в университете, то при дворе. Это я и высказал, и получил в обмен на здравый совет очередное семейное дело, которое требовалось уладить. Что не меняет для Хепбернов быстролетное время, так это умение моих родичей сваливать все на крайнего.

Леди-мать смотрела на меня с весельем во взоре. Она понимала.

— Ну, хорошо. Черти б вас взяли совсем!

Седлали мне, как и всегда, мгновенно.

Скрипнул кожаный джек, надетый под сутану — с седла я склонился ко вдовой графине Босуэлл, просто чтобы проверить. Иные чувства под пеплом не угасают.

— Но почему бы вам не отдать его матери? Лорд Максвелл — достойнейший человек.

Она только поджала губы.

Любопытно все же, какой он? Что я увижу там, на севере, в Файфе?

Шотландия, Файф, Сент-Эндрюс, ноябрь 1524

Сознаюсь, я вышел с семейного совета, смеясь — хотя никто не увидел и тени улыбки на моем лице, которое к двадцати семи годам я полностью превратил в забрало турнирного шлема. Она провела меня, она обставила всех нас, эта злая ведьма, фурия, моя мать, дочь принцессы и горца. Она знала, знала, что братья выпихнут меня вперед там, где речь пойдет об ответственности за наследника рода — и явно хотела, чтоб тут за дело принялся я. Маргарет Хепберн в итоге переиграла троих своих сыновей, взрослых мужчин, которым — кроме меня, конечно — и в голову не пришло бы такое допущение. Она отправила Патрика в Лиддесдейл, чтоб там он смог утолить тягу к убийствам, унаследованную от отца — и вскоре он оказался так втянут в междоусобную войну, что забыл о племяннике. Да и хоти он дотянуться до сына Адама, трудненько это было бы ему — в стенах колледжа Святого Леонарда. Старый Джон вбил бы его в землю по плечи одним своим благословением настоящего праведника — праведника нашей фамилии… Мать оставила Уилла под присмотром возле себя, в спокойном Крайтоне — где могла управлять им без особых хлопот, но он и отродясь не способен был на поступки без чьего-либо руководства. А я… призвав меня на семейный совет, чего могла и не делать, она — руками братьев — вручила мне мальчишку в полную власть. Или я недооценил госпожу мою мать, или она и сама в полной мере не сознавала, что делает.