А там, в клетке двора, бродила тоненькая фигурка в черном — от Восточной башни до Западной, от тех ворот на воду, что возле кухни, до потайного хода на Тайн — и следом за ней, перескакивая через лужи, торопилась круглая Энн, что-то возмущенно на ходу бормоча. И от всего этого веяло такой смертной тоской…

И я приказал седлать.

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, Босуэлл-корт, октябрь 1513

Тысяча пятьсот четырнадцатый. Более глупого года — глупого и жестокого — я не припомню, разве что вот тысяча пятьсот сорок третий. И тот и другой начались с предшествующей осени в бессмысленном кровопролитии — что вне Шотландии, что внутри нее.

Ворота моих францисканцев распахнулись вновь. Кузен Уитсом, которого я навестил в Эдинбурге, признал мое решение правильным: не соваться на север, сейчас, когда со смертью Маргарет оборвалось наше родство с Дугласами. Вот, должно быть, исходит на желчь Ангус, поняв, что сам подсадил на епархию в сердце своего графства кровного врага… Шестым графом Ангусом стал именно наш бывший зять — отец его лег на Флоддене, дед «Кто-рискнет» умер в начале октября. Молодой вдовец во главе огромного, лютого рода… даже собственный дядя, ехидный Гэвин, не признавал в нем ни ума, ни воображения — куда-то его теперь занесет?

— Но ты — епископ, Джон, — попрыгивая взад-вперед перед камином, молвил Уитсом. — С этим он ничего не сможет сделать, если только ты сам не подашь повод написать в Рим. А ты его не подашь. Но вот устранить грубой силой… да так, чтоб не осталось следов…

Мы по-прежнему собирались здесь, хотя из каждого угла попахивало мертвечиной. Мастер Хейлс, угрюмо напивающийся каждый вечер, смотрелся в городском родовом гнезде мелким и пошлым захватчиком. Кабинет и спальня первого Босуэлла благоговейно пустовали. Кажется, там и перо оставалось все так же брошенным на столе, словно лорд-адмирал только что вышел — уже три года подряд.

— Пусть только попробует! — Патрик едва ворочал языком.

Уитсом взглянул на него с оттенком брезгливости:

— А он и не будет пробовать. Сделает. Не забывайте, кузены, если умным Ангуса никто никогда не называл, так бесстрашия и дерзости ему не занимать. А есть ведь еще и Дуглас Килспинди. Словом, не езжай в Брихин, Джон, благо до утверждения в должности де-факто тебе надо достигнуть двадцати семи лет… и не мешало бы продолжить ученье — не для монашеской жизни, но для жизни человека просвещенного. Если не сейчас, то после мы еще восстанем из пепла.

— Так что же, в Сент-Эндрюс, к деду?

— Было бы самым правильным, но не теперь. Он, слыхал я, снова решил биться за архиепископство… одолеет — вот там и навестишь. А не одолеет — посмотрим, как быть.

Огонь камина поджаривал нам сутаны, в беседу вклинивалось ровное сопение моего старшего брата, спящего в кресле. Я посмотрел на кузена:

— И так он всегда?

— Большую часть времени. Но если я правильно понимаю госпожу графиню, вашу матушку, Патрик не задержится в Хейлсе. А дорога на запад ему живо выветрит хмель из башки, коли захочет остаться в живых. Главное сделано. У нас есть это, — и тонкие пальцы королевского клерка Уитсома выудили из кожаного кошеля крохотный круглый предмет.

Я разглядел на нем шлем рыцаря с плюмажем, львов, стропила, розу и якорь — намек, что наследственное лорд-адмиральство мы тоже никому не уступим. В годовалом возрасте мой племянник уже обладал изрядным количеством высших титулов страны, и дело семьи — сохранить ему их до достижения графом совершеннолетия.

— Печать третьего графа Босуэлла, — подтвердил Джеймс Хепберн Уитсом.

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, «Светоч Лотиана», октябрь 1513 — март 1514

Я помню только те дни, когда ворота «Светоча Лотиана» открывались для меня, но не затворялись, ибо, покидая обитель, не оборачивался никогда. Со скрипом, нехотя, темные створы мореного дуба, покрытые прихотливой резьбой… сколько раз я приходил сюда за эти пять лет? Пять лет моего пути — куда же? Я не видел перед собой огня, и позади меня был мрак, была смерть.

— Это, вероятно, испытание мне от Господа — отпускать тебя, — сказал отец Джейми, бегло взглянув на меня, вошедшего. — А после и принимать обратно. Не хочешь ли рассказать, что было?

Он не предлагал исповеди, да у меня и был назначен другой исповедник из братьев. И я молчал.

— Среди скорбей тебе выпало и бремя, Джон, как я слышал?

Интересно, что мое возвышение до епископского престола он понимал исключительно как камень на щиколотке. И еще — как огромный труд. А мне тогда так не казалось. Правду сказать, я и совсем забыл о своем возвышении. Флодден и четыре смерти в семье кого угодно заставят пренебречь делами мирскими.

— Хотел бы я знать, понимаешь ли ты, сколько тебе еще расти и расти до… не до двадцати семи, когда ты будешь действительно рукоположен в сан, а до высоты этого плуга — предстоять за вверенные тебе души. До чего ж суетный, алчный обычай…

— Что?

— Назначать епископами мальчишек, более годных по возрасту служить пажами.

— Можете верить, отец Джейми, я поста этого не искал.

— Верю, хотя бы потому, что его искали многие, кроме тебя. Не стану спрашивать, намерен ли ты отказаться…

Я глядел в сторону, не на него. Иногда настоятель францисканцев был крайне докучным собеседником, ибо видел меня насквозь, а я таких людей не люблю.

— … и принять монашеский обет, как предполагал ранее. Прежде.

И я молчал.

— Хорошо. Господь тебе судья и направитель. Ступай. А завтра начни со скриптория и школы.

На другое утро я очнулся в своей старой келье, словно пропойца — от хмеля дурного сна. И горько жалел, что не могу думать, будто вся эта осень мне привиделась. И потянулись дни. Скрипторий, больница, библиотека, штудии. Латынь, греческий, французский. Комментарии к житию Св.Франциска. Блаженный Августин. Иероним. Святые отцы и Екклесиаст. Рыбные садки с карпами, зарывающимися в ил на зиму, и кузня, где снег, влетая в распахнутую дверь, шипел, плавился на наковальне.

— Как же мне не хватало тебя, мальчик мой! — обрадовался Франц. — Расскажи-ка, как мы их положили?

— Да, видишь ли, они положили нас…

Вышло так, что исповедовался я в тот раз бывшему ландскнехту, и он, покачивая головой, внимал мне, полный печали, а после перекрестил. И шли дни — день за днем, неотличимый от предыдущего, но что-то жгло меня изнутри. Все больше понимал я отца Джейми, все чаще в душе соглашался с ним — что напрасно выхожу из монастырских стен. Ни одно возвращение в Хейлс не приносило мне доброго, напротив — я приползал в обитель, покрытый ранами если не телесными, то духовными. И всякий раз грязнее, чем был. Приграничье никого не отпускает праведным, всяк замарается, сколько сможет. В стенах обители мне казалось, что мелькавшие надо мной куски яркой, насыщенной жизни — как раз-таки только сон. Временами этот сон становился невыносимым, и тогда я удваивал число прочтенных за день молитв, пусть и сказанных про себя. Но помогало плохо. Мне стало не хватать молчания и монотонности монастырских будней с их маленькими шажочками и крохотными свершениями. Я погружался в спасительную тишину, как в воду, сидел в ней, закрыв глаза. Но и на дне таились свои демоны.

— Я больше не могу.

Я ложился крестом на пол в алтарной части главного монастырского храма и впитывал телом ледяную тьму, из которой пришли, куда мы все и вернемся. Но и это тоже не помогало… там меня и находил близ заутрени отец Джейми, всегда являвшийся в храме первым.

— Джон, ты должен.

— Я не могу, отче.

— Ты должен.

Меня накрыло примерно месяц спустя, когда, казалось бы, пора закончить оплакивать. Старших я отпустил, про Адама не мог и подумать, но Маргарет была моей уязвимостью. Она понимала меня лучше всех, и пока была надежда приникнуть к ее смеху, слезам, к ее молчанию, приникнуть хотя бы в памяти — я мог держаться, но тут земля ушла из-под ног. Там, в Хейлсе, над телами мертвых я стоял, и даже давал утешение близким, но тут, облеченное молитвой, горе сбивало с ног. Господь отнял у меня последнюю опору любви. Если я попрошу, ты явишься из-под земли, чтобы проститься? Теперь ночь за ночью являлась ко мне из-под земли, чтобы проститься, она сама. Я ощущал себя так, словно с меня сорвали кожу, но почему-то оставили жить. О том, что чувствовала тогда мать, я боюсь и думать. У меня нет детей, хотя мне и выпало потерять мальчика, которого я любил как сына… но она! Двое лучших одновременно, и — единственная дочь. Брат Солнце, сестрица Луна. Покуда в дневном мраке мне еще светила ты, я сохранял надежду и любовь к Господу. Но ты ушла к Нему, ты погасла.