— Запомни этот день, младший брат. И оглянись. Зачем это тебе?

Я молчал, оглушенный тишиной внутри меня самого.

— Вот тебе полгода свободы. Если потом решишь, что тебе это нужно — я не неволю. Я соглашусь. Но реши это сам. Не отец за тебя, не мать, не я… только ты, Джон.

То решение, которое мне было не под силу принять, он принял за меня. За этим и нужны человеку его близкие. Любящие нужны, чтобы в минуту слабости стать гласом Божьим.

В моей памяти растворилось даже лицо отца Джейми — то, побледневшее, когда он понял, что я ускользаю. Все это не имело теперь значения.

Теперь я свободен.

Теперь любовь Господнего мира обнимет меня и вознесет на крыльях.

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, декабрь 1510 — март 1511

Я пробудился с тяжелой головой и сел, толкнув ставню окна, уставясь на белизну снега снаружи. Мое окно в Восточной башне нынче выходило не на Тайн, а на двор, теперь я просыпался в прежней комнате сестер, отведенной мне. Я тряс головой, пытаясь вышвырнуть из памяти клочья дурного сна, зубы сами собой стучали в выстывшей за ночь спальне, но и не только от холода.

Опять мне снился турнир.

Тот самый турнир на свадьбе Джоанны, перед которым он избил меня. Турнир, которого я не видел.

Каждый божий день начинался одним и тем же. Проснувшись, я макал лицо в бадью холодной воды, дрожал, хватался за сухое платье, понукая мальчишку Мэтью, приставленного ко мне слугой, скорей шнуровать дублет и штаны, натягивать сапоги. После, шепча молитву, протискивался в штольню лестницы, спускался вниз, во двор и, как в ту воду, окунался в многоголосое копошение людей на дворе, в свежесть декабрьского утра. Цепочки черных следов на свежем снегу намокали, пятнали непорочную белизну листа новой страницы жизни, как пятнает их сейчас строка моих воспоминаний — и я переворачиваю листок… Я брал арбалет, в наших краях называемый «щеколдой», ставил мишень к стене амбара, разносил ее в щепки почти не глядя. Мэтью, спотыкаясь от усердия, тут же притаскивал новую… Ни Уилл, ни Патрик не могли тягаться со мной в меткости. Но они и не видели на месте грубой деревянной фигуры призрака собственного отца.

Еще не минуло сорока дней, сумрачная душа его привычно навещала родные стены. Когда уже ад возьмет его целиком? А, главное, мне предстояло дальше жить с тем, что я не любил его, а он не любил меня. И что этого уже не изменишь. Напрасно же он повадился приходить ко мне — я не верю в призраков. Никто не возвращается оттуда, откуда возврата нет. Земля холмов не исторгает то, что впитала — ни семя, ни кровь, ни душу. Но когда его не стало, он стал являться мне чаще. Большей частью, во снах. Та часть его семени, которая была в моей крови, которую я отрицал, прорастала — корни и ветви — сквозь всю мою плоть, образуя сеть, в которую улавливалась душа. И еще он говорил — то же, что и при жизни:

— Ты ничего не стоишь. Ты никому не нужен. Ты ни на что не годен, Джон Хепберн.

Они металлом звучали во мне, эти слова.

Каждый божий день я поднимался ото сна с каменной головой, как человек, накануне вмертвую упившийся крепким элем. Я разносил две-три мишени, молился, садился в седло и направлялся в Хаддингтон — шесть миль от Хейлса — чтобы поговорить с его могильной плитой. Там, в церкви, в часовне, я преклонял колено, приникал лбом к холодному камню и говорил, говорил, говорил — пока прочие верующие и благочестивые полагали, что я молюсь. Я же просто разговаривал с ним, пока он не уйдет обратно — из-под моих сомкнутых век. Адам, почтительный сын, заказал надгробие, изображающее отца, лежащего в полный рост, в парадных доспехах, тех самых, выполненных к свадьбе Джоанны, однако я полагал, что шлифованный в зеркало гладкий камень лучше отражает безглазое чело равнодушного демона, раз за разом являвшееся мне в ночи, а до того долгие годы обращенное ко мне и в жизни.

Подожди, говорил я, вот увидишь, как мы заживем. Теперь, когда ты наконец сгинул… Уж как мы теперь заживем, тебе и не снилось! Адам станет лучше и выше тебя, ибо соберет плоды твоих завоеваний, не имея твоей природной лютости, Адам во всем превзойдет тебя, как рыцарь, как мужчина, как отец. А я стану правой его рукой, служа верно и неизменно теперь, когда живой граф Босуэлл любит меня — в отличие от тебя, падали. Ох, как же мы заживем…

Но я и в страшном сне не мог предположить, как скоро рядом с этим камнем появится другая плита.

Десять дней до Рождества, первое Рождество, которое второй граф Босуэлл проведет не дома, а при дворе — положение обязывает. Весь груз отцовских титулов висит сейчас на плечах Адама, подобно той графской цепи, подаренной королем вместе с титулом. Как он справляется, интересно? Но неожиданно Адам вернулся домой наутро, когда в церквах уже отславили первую звезду, возвестившую явление агнца, когда завершился Пост. Что-то привело его домой, словно тех царей Востока и Запада. И что это, мне выпало разузнать сразу же, когда я вошел к леди-матери со счетами Бэлфура по ноябрю. Нынче, когда страх ушел из нашей жизни, не было заведено ждать приглашения в Западную башню со слугой, можно было зайти запросто. И мать еще не покинула графской спальни Хейлса, сделав ее своим логовом, своим кабинетом. И не покинет до тех пор, пока старший сын не женится, и тогда уже уйдет как вдовствующая графиня.

Когда я вошел, серые глаза ее сияли подлинно хантлейским гневом:

— Утверждение в правах наследства⁈ Он в своем уме?

Только леди-мать могла себе позволить такой тон о короле — как о родиче. Покойный граф говорил о нем, как о враге.

— По закону он прав, — с неохотой отвечал Адам, — мне нет двадцати одного года…

Лицо его было сумрачно. Охлаждение короля к фамилии Хепберн, несмотря на то, как плотно король был теми Хепбернами обложен — признак не из приятных.

— Я отправлюсь к нему сама!

— Нет, матушка. Отказ, полученный дважды, сильней, чем просто отказ. Сперва посчитаем силы, какие есть в нашем распоряжении.

— Не станешь же ты ему грозить?

— Грозить? Не стану. Но он-то этого не знает…

Я и так подозревал, что творится что-то не то. Верней, что отныне ни в Хейлсе, ни в Хермитейже, ни в Крайтоне, ни при дворе ничто не творится без рассеявшейся, одухотворяющей людей воли первого Босуэлла. Морок глубинного страха, наведенного им на короля, минул. Окружающие нас соратники и враги внезапно поняли, что Хепберны не более чем люди. И мне было интересно, как скоро это поймут сами Хепберны. Адаму потребовалось два месяца.

И тогда он стал вершить новые связи, но быстро столкнулся с противодействием липкого, охватившего нас болота. Так прошла зима и приближалась весна, а дело не двигалось, даже напротив. Мы сидели на развалинах бывшего могущества Хепбернов, обрывки нитей ускользали из рук, куски мозаики не подходили друг к другу. Такое впечатление, что в Хейлс ударила молния, все распалось и сгорело. У нас не сходилось: ни военные союзы, ни мирные. А бывшие союзники очень внимательно и неторопливо посматривали на нас — стоит ли приближаться, а мы не знали, на страхе или на взаимной пользе ли прежде завязывались те связи… Очень внезапно и резко Адам стал графом и главой рода, всего лишь год, как лорд-адмирал стал прямо готовить его на смену. И слишком много всего было в голове у первого Босуэлла, чего он не передал никому. Конечно, очень поддержали дядья — Крейгс и епископ Островов. Последний сам служил на погребении брата в Хаддингтоне.

Скверна была даже среди рода, среди своих. Ваутоны со своей разваливающейся башней, которую они гордо именовали замком, отпали первыми. Просто не явились на присягу новому Босуэллу в Хейлс. По справедливости за такое их надо было врыть в землю живьем, предварительно снеся пилтауэр, ибо предали, не считаясь ни с клятвой, ни с кровью. Уилл молчал, готовый выполнить любое приказание. Патрик пребывал в растерянности, недоумевая, как убивать своих родичей и недавних собутыльников, и только Адам сказал: