— Вот этот отлично подойдет, — сказал Коновалов, внимательно осмотрев каждый образец.

Выбранный им кинжал имел волнистое лезвие из узорчатой стали и красивую рукоятью в виде женской фигуры, вырезанной из дерева. Коновалову он приглянулся именно из-за рукояти.

— Женщину можно представить богиней Синланки, — пояснил он. — А она в большом почете у местных.

— Богиня плодородия? — догадался Митя.

— Не совсем. Это богиня хлебного дерева. Но, да, она по местной вере отвечает за сытые и голодные дни. Важная богиня, чуть ли не выше всех прочих. А все потому, что вся здешняя жизнь сводится к еде. Строительство лодок, плетение, все это второстепенно и направлено на добывание пищи. И холопы платят дань съестными припасами. И наше первое здесь появление с вкусными дарами показалось местным князцам и шаманам проявлением милости Синланки. Так во всяком случае говорят. Хотя, возможно, помог показ того, что может сделать пороховое оружие.

Пришло время выступать. Колонисты, кого не отправили в дозор и не оставили на хозяйстве, отправились на праздник двумя группами. Молодые с корзинами полными угощений выступали после старших. Смысл такого разделения Митя так и не понял. Разве что стариков использовали для разведки. Чего бы там не говорил Коновалов, в нападение туземцев мало кто верил. Многие даже прихватили с собой детей.

— Фактория наша небольшая, — говорил по пути Коновалов. — А природных жителей несколько тысяч. Мы все пытаемся нашей жизнью местных прельстить, но не очень продвигается дело. Пока только с детьми получается. Им не запрещают вольности всякие. В нашу школу ходят, грамоте обучаются. Футболом хотели соблазнить. Но опять же детишки только играют. А взрослые нет, сторонятся. Холопам не положено, а господа видно боятся дать маху. Проиграют нам если, то уронят достоинство в холопьих глазах. Вот и не выходит у нас это верное средство.

Потлач или епан, как его здесь называли, проходил у подножья западного склона холма, на самой окраине туземной столицы. Ещё во время экспедиции Тропинина гостям отвели это место под жительство. Коновалов же жить рядом с дикими опасался. Поначалу деваться ему было некуда — его с молодой женщиной из местных поселили, как гостя, среди своих. Но живя в туземной хижине колонию не построишь. Поэтому, едва получив подкрепление из Виктории, Коновалов отделился и перебрался на другой склон холма.

Зато прежний двор отлично подошел для переговоров, торговли, встреч с вождями или попоек, вроде нынешней. Его окружала невысокая стена из камня и обломков кораллов, внутри почти всю площадь застелили циновками. Никаких стульев или столов, лишь в самом центре располагался сложенные из камней очаг. Вдоль одной из стен стояло полдюжины хижин, построенных на туземный манер с высокими острыми крышами. Но люди там, по всей видимости, не жили и даже ничего не хранили. Всё, что нужно колонисты несли с собой в корзинах и тюках. Внутрь хижин никто даже не заглянул. Так что их предназначение осталось для Мити загадкой.

Когда вошла первая делегация местных во главе с пилимвой средней руки, никто из колонистов не встал, чтобы его поприветствовать. Вроде бы даже внимания не обратили, продолжая свои дела. Однако, те сами знали, где следовало расположиться. Если люди Коновалова по большей части складывали ноги на турецкий манер, то пришлые уселись коленками вперед, сложив ноги буквой W.

Выглядели туземцы необычно для теплых широт. Они носили бороды и длинные волосы, которые завязывали в узел. Бороды скрывали черты лица, поэтому сравнить их с другими племенами Митя не смог. Женщины же внешностью сильно отличались от тех, что незевайцы встречали на Нуку-Хива или Оаху. Такие же полные телом, они имели другую форму глаз, губ, носа, больше похожую на уроженцев островов Риау. Из одежды, что мужчины, что женщины использовали только куски ткани на бедрах. Татуировки украшали только руки и ноги, но не тела или лица, как у других океанских народов. Возможно поэтому островитянки показались Мите более красивыми. Его спутники так и вовсе глаз не могли оторвать.

— Остерегайтесь девок с цветком в ухе, — насмешливо предупредил Коновалов. — Захомутают.

Некоторые девушки и правда вставили вместо серьги в мочку уха свежий цветок. Это выглядело необычно, очаровательно.

Процессии прибывали одна за одной рассаживаясь по местам. Местные старики взирали на жителей фактории равнодушно. Возможно только делали вид, что им все равно. Молодые люди улыбались колонистам, словно старым знакомым. А вот дети носились по двору беззаботно, как в любом другом сообществе.

— Для местной молодежи мы, считай, свои, — пояснил Коновалов. — Они и не знали того времени, когда нас тут не было.

Когда двор заполнился людьми наполовину, пришли две женщины. Как и все прочие они имели из одежды только короткие юбки, а грудь оставалась обнаженной. Однако, в отличие от местных, их руки и ноги не покрывали узоры.

— Это те самые морячки, о которых я рассказывал, — пояснил Коновалов. — Сорай и её дочь Тулика. Живут у нас в городке, но держатся отдельно.

Женщины заняли место в сторонке, как бы между хозяевами и гостями, явно не относя себя ни к тем, ни к другим. Старшая уселась и прикрыла глаза, а Тулика осмотрела каждого из гостей, и дольше всего её взгляд задержалась на Мите.

— Любит она моряков-то, — захохотал Коновалов и локтем пихнул шкипера в бок.

Следом пришли еще два вождя со свитами, а потом гурьба молодых людей из фактории. Они заняли место там же, где и туземные морячки.

— Вон тот, мой старший, Герасим, — похвастал Коновалов, показав на пригожего парня. — Ему уже двадцать два годика. Бывал он у вас в Виктории лет десять назад, может встречали?

— Нет, не припомню.

Десять лет назад Митя только начал грызть морскую науку в училище и ему было не до знакомств.

— Складчина… эх и чудное у нас правительство, но тут правильно решили. Написали мне, что все способные дети колонистов и приставших к колонии туземцев, которые могут в будущем занять высокое место в колонии, должны обязательно посетить Викторию. Вроде как, чтобы понимали, казары, частью чего являются. Тут я их поддерживаю сугубо. Что мы будем сидеть как сычи каждый на своем острове? Не зная никого и ничего. Зачем нам тогда Виктория, Остров и всё остальное?

Митя никогда раньше не задумывался об этом. Он плавал по всей территории (или вернее сказать акватории) Тихоокеанских колоний и для него было естественным воспринимать острова частью единого целого. Его шхуна сшивала лоскуты страны в единое полотно. Но у того, кто всю жизнь провел на небольшом клочке суши, вряд ли возникнут схожие ощущения. Что для них Виктория, верфи Эскимальта, шахты Нанаймо, или пашня Калифорнии? Такие же дальние и непонятные страны, как для Мити Англия или Франция.

— Так вот, — продолжил между тем Коновалов. — В девяносто пятом, когда моему двенадцать исполнилось, его вместе с шестью парнями и тремя барышнями из местных отправили в Викторию. Там они два года в Университете провели, в особом отделении для колонистов. Ну и смотрели по сторонам, разумеется. По городу шатались, на футбол ходили, Рождество праздновали, Потлач, само собой. Много чего потом рассказали. А обратно привезли оспу.

— Оспу? — вздрогнул Митя. — У нас, вроде, оспа давно не появлялась. В племенах и то последний раз лет десять назад мор случился. Но и там малой кровью обошлось.

— Ха-ха! Нет. Они специально привезли, чтобы здесь всех привить.

— На себе?

— Ну, — Коновалов кивнул. — Как Герасим сказал, в такую даль прививочный материал доставить невозможно. В Виктории при госпитали целое стадо держат, чтобы от коровы к корове, от теленка к теленку передавалась зараза. Но стадо в такую даль не повезешь. Это же сколько мороки выйдет. Мне вон когда пару кобыл и осла везли и то шкипер весь исплевался, пока доставил.

— Да уж.

Это Митя знал не понаслышке. Во втором караване на Батам везли и лошадей, и скот, и птицу. «Незевай» как флагман освободили от беспокойного груза, на его борту находилось много важных пассажиров, но когда Митя посещал подопечные шхуны, впору было совсем не дышать от вони.