– Как вы меня назвали? – осеклась она.

– Королева в рубище останется королевой. Нищенка, одевшись в королевскую мантию, останется нищенкой. Ты судорожно напяливаешь на себя жемчуг, пытаясь скрыть за ним ненависть к людям: высшим, низшим, равным. Ты даже Элу недолюбливаешь, не щадишь ее чувства своими выходками.

Мисс Коста судорожно заперхала, как будто ей вонзили клинок прямо в горло. Я видела наяву мелкое дрожание ее рук, губы, сжатые в ниточку, и загнанный, но смертоносный взгляд.

– Ложь. Сплошная ложь. – Падма едва отдышалась, отступая назад. – Я благодарна графине за все, что она для меня сделала. Я по-своему ее люблю.

– И ненавидишь за то, что изменить не в силах. Она аристократка по рождению, а ты – всего лишь приживалка в ее будущем доме. Все, что у тебя есть, получено благодаря ей, хотя трудишься ты в десять раз больше. Вечная хорошистка, завидующая подружке-отличнице; старшая сестра, ревнующая мать к младшему ребенку.

Зависть, ревность и злобу она срывает на слугах и низших аристократках за спиной у своей леди. А иногда и в глаза, когда получит незаметное одобрение Элианны.

– Знаешь, что самое забавное? – меня всерьез распирало от горькой иронии. – В сущности, ты неплохая девушка, благодарная и трудолюбивая. Но обреченная быть несчастной из-за своей гноящейся зависти к чужому происхождению.

– Мы все обречены, – ответила Падма, незряче смотря в сторону. – Вы сочувствуете этим слугам? Похвально. Но почему они не должны страдать, когда страдаю я?

– Потому что страдания несоизмеримы. Тебе всего лишь завидно, а им больно до больничной койки.

– Быть может, моя душевная боль сильнее физической! – вскрикнула она.

– Тогда позвольте вас ударить, чтобы облегчить страдания, мисс.

Падма потеряла дар речи. Кое-как справившись, она замотала головой и потерла руку, которой влепила пощечину слуге. На кончиках ее ресниц блеснула влага – почти незаметно, как мираж, тут же растаявший и уступивший место гордыне. Девушка громко фыркнула, выражая презрение, и быстро покинула этаж.

«Забудьте обо всем, что я наговорил про брата», – попросил Винсент, наклонившись к моему уху.

Я дрейфовала на волнах чистого счастья. Коричневая шерсть мужского жилета слегка колола запястье, не давая окончательно расслабиться и обнять ученого. Все складывалось чудесно: завтра я узнаю про дневник у Карла, напуганная Элианна заперлась в комнате и отказывается выходить, пока Релье не турнут взашей, мистер Эшфорт презрел приличия и взял меня за руку, как только вошел в спальню.

– Теперь все думают, что я – ваша любовница.

– Любимая, – поправил он. – Любовниц у меня быть не может. Пусть болтают, чужие лживые сплетни – чужие проблемы.

– Безусловно, вы правы, – пробормотала я, чувствуя болезненный укол сожаления.

Широкая чистая ладонь бережно сжимала мои пальцы в дружеском, неуловимо интимном жесте. «Милый друг» – так писали барышни в письмах, и я невольно заливалась краской от романтических мыслей. Телевизионный разврат и интернет-похабщина меркнут перед воздушным поцелуем или целомудренным рукопожатием в этом мире.

– О чем вы думаете, что так краснеете?

– Ни о чем! – воскликнула я, прогоняя фантазии о настоящем поцелуе. – Надо предотвратить разрыв помолвки. Семья Ланкрофт проявила огромное неуважение, пытаясь ограбить коматозника. Изверги, а не сваты.

Замок, точно живой организм, изрядно вздрогнул от новости, что графиню забирают. С крыш до подвала змеились диковинные слухи: маркграф давно умер, но Винсент это скрывает; Эла беременна и потому ее срочно увозят; династия Эшфортов вот-вот падет и, вообще, мы все умрем. Прошло двадцать минут, а люди готовы паниковать.

– Нужен пресс-релиз для гостей и слуг. Пока удается контролировать трафик людей, но с каждым днем уезжает все больше народа, а приезжают лишь те, которые не получали писем с новостями о Франце. Если мы не заявим о том, что Элианну увезут только через наши трупы, торжественная свадьба превратится в камерную на десять человек.

– Я сделаю заявление во время ужина, – пообещал Винсент, скрепя сердце.

Он скинул теплый жилет – из-за плохого кровообращения мистер Эшфорт часто мерз, его кожа была бледной – и неуверенно взялся за пуговицы, кинув просительный взгляд в сторону ванной. Я старательно застеснялась, сдерживая любопытство, вопящее о подглядывании. Уверена, там есть на что посмотреть, некоторым мужчинам возраст очень к лицу.

Да и какой возраст? Тридцать восемь – самый смак, расцвет для умного, одаренного и тактичного дворянина. «Большая разница», – усомнился внутренний скептик, но я быстро щелкнула его по носу. Мне же не замуж за Винсента идти, а так… Помечтать издалека.

В ванной послышался плеск. Мужчина быстро опрокидывал ведра с водой в каменную чашу, ее ежедневно мыли и заранее готовили к использованию. Чтобы вода грелась, на дно опускали раскаленные камни из жаровни, которую я научилась растапливать сама.

– Релье – убогий проходимец, – крикнул ученый из-за неплотно закрытой двери. Маленькая щелочка между косяком и дверью в купальню отчего-то заставила меня слегка взопреть. – Простите, что я нарушаю этикет, но время не ждет. Он рассчитывает забрать Элу вместе с подарками и откупными за несостоявшуюся свадьбу. Мол, жених-полутруп наш, значит, и вина наша. Графство Релье мелкое, бедное, в случае брака с Элой приданного ему по-родственному не видать.

– Поэтому он хочет разжиться девичьими заколками с бриллиантами и породистыми конями в золоченой карете? Известное дело. Но почему не дождется даты торжества, чтобы были основания обвинить семью Эшфортов в сорванной свадьбе?

– Боится, что Франц очнется. На самом деле Релье собрался в дорогу сразу, как новость о трагедии достигла его ушей. Это только кажется, что Ланкрофты долго молчали, на самом деле они реагируют довольно оперативно.

– Да ну? Почтовые котомо доставляют письма в любую точку королевства за три дня, ездовые котомо развивают скорость тепловоза и могут привезти сюда карету за считанные сутки.

– Котомо – привилегия смельчаков, мисс. Мы пользуемся ими, поскольку они вышли из наших лесов. В остальных графствах и герцогствах темных зверей недолюбливают. Прошу прощения, я воспользуюсь одним из ваших полотенец?

«Да», – пискнула я, в душе умирая от волнения. Кедра меняет банный хлопок каждый день, принося целую стопку, и шанс, что Винсент случайно возьмет никогда не тронутое мной полотенце, очень велик. Но от возможности разделить одну вещь на двоих меня бросило в жар.

– Кажется, лорд кузен настроен очень серьезно. Чего ждать? – я нервно облизала губы.

– Подлянок, естественно, – флегматично ответил Винсент и тут же сдавленно закашлял. Возня за дверью прекратилась. – Госпожа, мне ужасно неловко вас просить, но я по растерянности забыл взять чистую одежду.

На секунду показалось, что мое сердце зашлось в припадке и скоропостижно остановилось.

– А?..

– Будьте любезны, передайте это дежурной горничной, – виновато продолжил он.

Едреные мощи из березовой рощи! Воображение живо подкинуло головокружительную картину, от которой мгновенно пересохло во рту. По себе знаю, когда все камни из жаровни падают в воду, воздух становится зябким. Кожа невольно покрывается мурашками, и капли воды стекают по телу, не спеша испаряться. Меня всегда тянет мгновенно вернуться в спальню и нырнуть в постель, забравшись под тяжелое одеяло. Надеюсь, его тоже.

Кинув дикий взгляд на кровать, я выбежала в коридор и схватилась за горящие щеки.

– Т-там… Купальня, одежда… Позаботьтесь о господине Эшфорте! – выпалила я, наскакивая на незнакомую горничную.

Сухощавая девушка с длинными косами удивленно хлопнула глазами, но я уже вылетела на маленький балкон, жадно вдыхая майский воздух. Лицо пылало как красное знамя, руки дрожали, и, если бы не капля здравого цинизма, – быть мне мертвой от стыда.

Через десять минут слегка удивленный ученый вернул меня обратно в спальню.