– Вы не специально.

– Это мерзко, – он отчаянно замотал головой, которую посыпал пеплом. – Мне стоило сразу рассказать все Францу, чтобы он принял решение, но я боялся… Просто струсил. Брат разочаруется во мне, когда проснется, начнет меня презирать. Я так испугался, что даже запретил Элианне самой виниться перед женихом, лишь бы никто не узнал об этом позорном секрете. Графине нужна была помощь, а я обставил все так, что любое слово о чувствах – и ей же будет хуже.

– Сплетники сожрали бы вас, – мою душу переполняла жалость. – Но я уверена, Франц поймет все правильно.

– И будет жить с женой, зная, что она любит другого? – глухо спросил Винсент безжизненным голосом. – Даже не знаю, что хуже: горькое знание или счастье в неведении. Я молчал, а теперь… Скажите, мисс, как долго меня будут жарить на адской сковородке, если мое сердце чувствует небольшое облегчение от мысли, что брат не проснется и не узнает правду?

Я потеряла дар речи, машинально сжимая его ладони. До какого же отчаяния его довела жизнь, если умный, благородный, честный мужчина презирает сам себя за ужасные, но спасительные мысли о чужой смерти?

– Господин, ваше одеяние испорчено, – я опустила руки в некоем оцепенении, попятившись к шкафу. – Надо переодеться.

– Да. Да-да, конечно, – забормотал ученый, поняв, что он сказал. В его глазах мелькнул животный ужас, скрывшись за стеклами очков, и Винсент принялся расстегивать рубашку.

В шкафу мистера висели одинаковые наряды на каждый день: десяток свежих выглаженных рубашек, камзолы, теплые жилеты, удлиненные пиджаки. Почувствовав себя сбитой с толку, я схватила первую попавшуюся рубашку и, не глядя, передала ее ученому.

Не могу на него смотреть, будто ищу спасения среди атласа, шерсти и бархата. Например, в этом блистательном фраке, притаившемся у самого края, – ярком и смутно знакомом. Прикоснувшись к мерцающему рукаву, я вытащила фрак на свет и не поверила глазам. Вот зараза!

– Разгильдяи!

– Кто? – удивился Винсент, тоже избегая смотреть мне в глаза.

– Слуги! Куда смотрит ваш камердинер? Праздничный фрак не тот, он белый.

– У меня нет камердинера. Белый фрак полагается только жениху, гости наряжаются в обычные костюмы с камзолом.

– Я и говорю, разгильдяи. Наверное, швеи перепутали ткань и сшили вам это безобразие.

– Скорее, Франц перепутал, он сам отдавал приказ на пошив индивидуальных костюмов. Оставьте, надену что-нибудь из старого, – мужчина отмахнулся. – Извините меня, госпожа Фрол. Если не возражаете, я бы хотел побыть один.

Охрана вокруг спальни его сиятельства незаметно исчезла. Посетителей стало больше: лорды и леди заходили в покои, тихонько оставляя цветы, молча стояли у изголовья и виновато готовили экипажи в дорогу. Бордовые букеты заняли все вазы, и Элианна зло приказывала выкидывать эти траурные веники, швыряя их в компостные ямы, – вместе с черными лентами и скорбными памятными записками.

Другие гости рассуждали цинично, планируя долгий постой, – не на свадьбу, так на похороны, чтобы не ездить дважды. Обнаружились умники, подбивающие клинья к графине, которая раздавала ловеласам пощечины и больше не показывалась на публике без сопровождения сестры.

«А что такого? – пожимал плечами граф Роббинс, держась за опухшую щеку. – Франц сам накануне говорил, что леди Ланкрофт должна быть счастливой, несмотря ни на что. Вот и организую ей женское счастье».

– Рекомендую укоротить ему женилку, – я бережно поправила одеяло маркграфа и закрыла окно. – Между прочим, завтра первое мая по земному календарю. Прекрасный день, чтобы очнуться, ваше сиятельство.

Лорд Эшфорт как всегда молча сносил мои непрошенные советы. Удушающий запах роз выветрился, сменившись ароматом озона и влажной земли после весенней грозы, грянувшей над поместьем.

– Я никому не говорю о синдроме запертого тела, чтобы не нервировать ваших родственников. Но если вы меня слышите, то знайте, видеть вас беспомощным очень тяжело, – мой голос дрогнул от скрытых слез. – Как вы сумели стать важным человеком в моей жизни, лежа деревянной колодой?

Вчера мы с мистером Эшфортом и казначеем ломали голову, как не превратить в руины долгосрочные проекты маркграфа. Франц вкладывался в оборонную промышленность – в добычу железной руды, обработку камней для баллист, строительство фортов и крепостей. Он активно снабжал деньгами бывших рыцарей, оруженосцев и артиллеристов, готовых строить оборонительные крепости с умом, чтобы сберечь жизни воинов.

Помимо денег, эти проекты требовали связей с другими вкладчиками – виконтами, графами, баронами – и могли треснуть без внимания маркграфа. Винсент в сердцах бросил, что, будь он маркграфом, выбрал бы другой курс развития своих владений, ведь в военном деле он несведущ. Как исполняющему обязанности ему требовалось быть в курсе планов и военно-экономических целей Франца, но ни брат, ни личный поверенный не могли до конца понять, каким путем шел голубоглазый красавчик, якшаясь с военной машиной Лютериона.

– Ты ни с кем не делился своими планами, все делал сам. Лежишь здесь, не шевелясь, – мои губы задрожали от плохо контролируемых эмоций. – Жалкое зрелище! Разве не ты, чертов похититель, хвалился своей властью, силой, шантажировал меня и срывал горло от претензий? Где твоя сила, когда она так нужна?

Дыхание его сиятельство нельзя услышать, только слегка запотевшее зеркальце свидетельствует о жизни, теплящейся в мужчине. Идею переместить его на Землю в стационар отвергли сразу – маркграф не перенесет нагрузку, связанную с переходом. Что здоровый человек не заметит, больному – катастрофа.

– Я планирую маленькое предательство. Об этом никто не знает, но сегодня ночью я отправила почтового котомо к лорду Дарену с просьбой выступить консультантом по твоим военным проектам. Винсент убьет меня, когда узнает, зато не убьешь ты, когда очнешься.

«Госпожа, лорд де Йонг пришел навестить его сиятельство», – оповестила Кедра, тактично постучавшись в дверь спальни.

– Пусть заходит.

Светловолосый рыцарь двигался бесшумно, умудряясь не звенеть стальными латами даже по каменному полу. Он всегда носил кирасу, наручи и сабатоны – тяжелые железные ботинки, будто защищаясь от мира, полного красивых дам, вкусной еды и выпивки – праздного мира внутри дворянского поместья.

Карл опустился на одно колено перед недвижимым лордом, отдавая дань уважения. На меня он даже не посмотрел.

– Доброго дня, сэр, – я склонила голову.

– Мгм, – мужчина мимолетно скользнул взглядом, поднявшись.

– Что привело вас к постели лорда Эшфорта? Вы недавно вернулись из одиночного похода в мрачный лес, где убили трех саблезубых медведей, благодарю вас. Разве не дóлжно славному рыцарю отдыхать после подвига?

Что-то в этом идеале меня настораживало. Без сомнения, красив, сдержан, даже равнодушен к женщинам и власти. Карл служит молча во всех смыслах, не пытаясь воспользоваться Францем, за рыцаря говорит меч и слава умелого воина. Разве так бывает? Человек ли он вообще, если за десять лет рыцарства отказался от всех наград, дарованных и маркграфом, и королем?

– Задание, – обронил он.

– Чье задание?

Йонг проигнорировал вопрос, распахнув ближайший шкаф. В нем лежали маленькие подушки, раньше украшавшие постель Франца, а сегодня аккуратно сложенные горничными за ненадобностью. Рывком выкинув постельные принадлежности, рыцарь дотянулся до внутреннего «потолка» шкафа и аккуратно надавил пальцами, приподнимая верхнюю стенку.

– Зачем вы ломаете мебель? – возмутилась я, с жадностью следя за сэром.

Мы искали подсказки везде, рассчитывая обнаружить хоть малейшую зацепку, которая привела бы к злоумышленнику. Иногда на тропинку правды может вывести не личность преступника, а личность жертвы – покои и вещи Франца осматривались не единожды. Но никто не рассчитывал найти тайник в потолке шкафа!

Мое тело восторженно задрожало от внезапного открытия. Боясь спугнуть рыцаря и быть изгнанной вон, я встала на кресло, заглядывая за плечо мужчины. Под самым потолком, куда Карл едва дотянулся, стояла небольшая шкатулка из червленого серебра.