Мистер Палницки из уважения пропустил меня вперед. Спальню маркграфа заливал солнечный закатный цвет, озаряя оранжевым обои и придавая живой румянец бледному лицу лорда. Франц с торопливо грыз орехи, не размениваясь на полноценный ужин, принесенный слугами. Я со вздохом забрала у него чернильницу, перо и бумаги, не обращая внимания на раздраженный окрик, и пододвинула тарелку с диетической кашей.

– Мисс Фрол, однажды я вас казню за самоуправство.

– Спасибо, милорд.

– Вы начали звать меня милордом, как будто рассчитываете жить в нашем мире, – с невыносимой ехидцей произнес Франц. Аппетитный запах каши достиг его ноздрей. – Не надейтесь, я мигом выпну вас взашей как только женюсь.

– Да, милорд.

– Что это с вами? – встревожился он не на шутку. – Еще кто-то умер?

Я с огорчением отвела глаза, стараясь не выдать, как глубоко упрекаю его за безрассудство. Если очень постараться, маркграфа можно понять, но вся моя суть противилась сотворенному им, бастовала против его жизненного выбора. Так нельзя.

– Умерла моя надежда, что произошедшее с вами несчастье – случайность.

Брови мужчины, уже приведенные в порядок старательной невестой, взлетели высоко на лоб. Ужин остывал.

– Я знаю, кто принес в замок сломанный портал и положил его в вашем кабинете, где хранятся другие камни. Знаю, почему вы использовали его без сомнения по первой просьбе Элианны. Знаю, что человек, положивший целый портал в Тьму, чтобы испортить его, рассчитывал воистину на убийственный эффект – никто не должен был выйти из этого портала живым: или вернуться уже мертвым, или не вернуться вообще. Одного не понимаю. Зачем?

– Что зачем? – удивился он, неловко отставляя мисочку с орехами.

Правая рука маркграфа слушалась еще плохо, требовался массаж и лечебная физкультура. Мое сердце сжалось от горечи, но Франц ободряюще улыбнулся, как бы извиняясь за свою неловкость, и уверенно взялся за ложку.

– Зачем вы пытались убить себя, мой лорд?

Милорд прижимал платок к носу, сдерживая льющуюся кровь. Она хлынула внезапно от большого внутреннего напряжения, которое испытал Франц, пытаясь сохранить невозмутимость. Я в очередной раз подумала, что больного нельзя нервировать – как обычно, уже после нанесения стресса по голове пациенту.

– Вы бредите, – прогундосил маркграф.

– Спокойно, я никому об этом не сказала.

– Все равно бредите.

– Тогда как вы объясните это? «Я, маркграф Франц Эшфорт, завещаю наследуемое членство в северном военно-торговом альянсе своему племяннику или племяннице, урожденному Эшфортом, в том числе зачатому до брака »?

– Где вы это взяли? – опешил он.

– Под вашим троном. Неужели вы правда думали, что Элианна уже в положении?!

– Нет, что вы, – забормотал Франц. – Это для Мио… Если вдруг выяснится, что она все-таки…

Я впилась глазами в его смущенное лицо и кристально поняла – врет. Боже мой, он действительно исполнял каждый каприз своей невесты, искренне считая ее беременной от другого! Ни словом, ни взглядом не выдавал своих подозрений и продолжал любить обоих, самоубийственно желая им… счастья?

– Давно ли вам известно о чувствах Элы к Винсенту?

Идя сюда, я боялась гнева, отрицания или слез мужчины, доведенного до суицида жизненными оплеухами. Власть в его руках, еще не отмытых от крови, не значила ровным счетом ничего, потому что любимая с восторгом смотрела на другого прямо во время церемонии принятия регалий маркграфа. Когда королевский герольд засвидетельствовал становление нового маркграфа Эшфорта, растерянный и торжественный Франц увидел, как его радостная невеста бросается на шею Винсенту.

«От избытка чувств», – со смехом писал Франц в своем дневнике, радуясь, что рядом оказался его брат, а не посторонний мужчина. Случайный читатель не заметил бы подвоха, но я слишком долго анализировала чужие тексты, чтобы пропустить эту мелкую деталь – неуместный, несвойственный Францу юмор. И до боли меткую фразу, которую милорд использовал специально, опуская природу этих чувств.

– Обычный человек использует слово «эмоции», а не «чувства». В моем языке есть похожее выражение, но ваша государственная речь устроена хитро: между чувствами и эмоциями огромная смысловая пропасть.

– Ты читала мой дневник, – скрипнул зубами маркграф.

– Разумеется. Вы очень постарались, чтобы я его прочла. Даже подложили страницы из второго дневника, предусмотрительно сожженного, чтобы я не останавливалась в поисках ответов. Хотели, чтобы я больше возилась с Карлом?

Милорд убедился, что кровь больше не идет, и рывком отбросил платок. На пальцах остались красные разводы. Мужчина кивнул. Его лицо стало спокойным и сосредоточенным, как у человека, который знает, что делает.

– Да. С Карлом и Мио, чья природа не уступает по странности де Йонгу. Вы заметили, что она совсем не испытывает человеческих эмоций? Только удивление и исследовательский интерес, немного печалится или радуется лекарским успехам – и все.

– Я думаю, сирота душевно травмирована и воспитывалась…

– Она травмирована Тьмой, – жестко прервал он. – Как и Карл, ребенком попавший в эпицентр темного источника. Да будет вам известно, наша маленькая Мио за последние три года не выросла ни на сантиметр, не потолстела даже на килограмм. Я заказал для нее ботиночки со скрытым каблуком, чтобы она казалась выше, но еще пару лет, и скрывать не получится – время застыло для Мио. Она никогда не станет взрослой девушкой.

– Мой лорд…

– Или мы вылечим наш мир от Тьмы, или он рухнет, погребенный под ее безумствами.

– Мой лорд.

– Многие люди почитают ее больше отца и матери, веруя и боясь. Они скорее лишатся жизни, чем позволят уничтожить Тьму, но этот фанатизм, замешанный на фатализме, действительно приведет к вымиранию человечества.

– Мой лорд, я пришла говорить о вас, а не о Тьме. Не потому, что вы пытались убить себя раньше, а чтобы не дать вам совершить еще одну попытку. Я не позволю милорду снова наложить на себя руки.

Мужчина перевел взгляд на окно, прощаясь с весенним погожим днем. В его взгляде было бесконечное спокойствие, как у смертельно больного, обреченного человека. Человека, давно мертвого внутри и мечтающего привести свое живое тело и погибшую душу к единому знаменателю.

– Зачем мне жить, мисс Фрол?

– Ради самого себя.

Франц рассмеялся, будто услышал отличную шутку.

– Этот я втянул брата в страшное преступление, сам убил десятерых людей и позволил оборваться еще двенадцати невинным жизням. Я виноват в бесчисленных уродствах, по сей день ломающих судьбы моих подданных, я обрек мои земли на смерть, эгоистично мучил сердце любимой, три года добиваясь ее полного безраздельного внимания. Тьма побери, я взял женщину из другого мира, чтобы она исправила мои грехи! Теперь эта женщина доказывает ценность моей жизни, будто прочих унижений мне мало.

– Ваша смерть ничего не исправит.

– Я и не собирался глупо сдохнуть, – Франц равнодушно пожал плечами. – Сначала достать противоядие от Тьмы. Винсент бы разобрался, что к чему, увидев росток рдагового дерева.

Рдаговое дерево упоминалось в вырванных страницах дневника, лежащих в тайнике под троном вместе с завещанием. Я достала мятые листы, нашла нужный и медленно зачитала вслух:

– «Рдаговое дерево – мифическое растение мира вортанов, чья смола затвердевает в толще земной коры, превращаясь в минерал, отгоняющий Тьму». Раньше оно росло здесь, пока люди не уничтожили популяцию деревьев, делая из них превосходный древесный уголь. Ради него вы отправились к вортанам?

– Это шанс для моей земли.

– Сначала я так и подумала, когда прочитала ваш дневник. Благородно, смело. Но ради добычи спасения не идут в сломанный портал, желая глупо сдохнуть , как дешевый герой. На что вы рассчитывали? Что Эла будет рыдать над вашим гробом, а Винсент поймет, какого замечательного брата он потерял?