– Лорд Янг, подождите меня у стола с напитками, – я сузила глаза. – Леди Мари хочет испробовать на мне свой навык манипуляций.

– Никакой манипуляции, только правда. Идите, лорд, мы поговорим как женщина с женщиной. Мисс Фрол, если вы расскажете о том, что слышали, помолвка точно будет разорвана. Эла сама ее разорвет.

– Пусть, но имущество милорда останется при нем.

– И вы, – насмешливо ответила графиня. – Вы тоже останетесь при нем, в келье на воде и хлебе. За то, что своими темными чарами разрушили жизни двух молодых людей.

– Аферистка – вы, а разрушила – я? Великолепно.

– Лорд Эшфорт настолько щедр, что без сомнения отдаст последний унар Элианне, если та попросит одарить родителей.

– Даже если так, он сделает это по собственной воле, а не очнется нищим и холостым до конца жизни. Франц очень любит вашу дочь. Как вы можете так поступать, нелюди?

– Молодая наивная попаданка. Считаете себя самой благородной? Тогда идите и выложите все гостям.

– Именно так и поступлю! – заявила я… и замерла с открытым ртом.

Перед глазами молниеносно замелькали варианты будущего. Эла прилюдно ругается с матерью, гонит семью прочь, клянется в верности жениху – и до конца жизни отмывается от клейма хитрой сволочи, разыгравшей спектакль, чтобы обмануть маркграфа. Сплетни и общественная грязь погубят их брак. Или Элианна уверяет Винсента в своей невиновности, желая разорвать помолвку, чтобы снять с себя любые подозрения и, рубанув с плеча, оградить обоих братьев от коварства матери, – тогда Франц открутит мне голову за срыв контракта.

Жизнь невесты будет сломана, сердце Франца – в клочья, Винсент навеки разочаруется в людях как созданиях, способных на любую подлость. Все трое чудаков из другого мира хлебнут несчастье полной ложкой.

– Милорд так этого не оставит.

– Его сиятельство Эшфорт не оставит невесту без денег. Увы, он не успел написать завещание, которым может компенсировать свою безвременную кончину, поэтому мы взяли на себя этот скорбный труд.

– Наглецы!

– Слишком громко сказано, – высокомерно поморщилась Мари, не испытывая ни капли стыда. – Будьте тише, дорогая, и мы решим ситуацию мирно.

Мои щеки заполыхали от возмущения и иррационального унижения. Графиня говорила уверенно, как человек, точно знающий, что свидетель никуда не денется, только помнется, смутится и промолчит. Будто я – лишь досадная помеха в череде ее успешно провернутых дел по наживе богатства и влияния. Падма обмерла от страха, стерва Марианна только усмехнулась.

Абсолютная безнаказанность. Ланкрофты рассчитывают ускользнуть от наказания, дергая за разные ниточки: подкуп, общественное настроение, эмоциональное давление, шантаж и подлог. Это стало кристально ясно. На смену возмущению пришла тихая горячая ненависть.

– Верно. Крысы ненавидят шум и боятся яркого света. Именно поэтому я немедленно подпалю ваши хвосты, чем бы это ни грозило.

– Принципы вас погубят, – сказала графиня, но в глубине ее глаз мелькнуло беспокойство. – Кому вы сделаете лучше? Если мальчик не очнется, Эла даже не сможет утешиться новым бриллиантовым украшением.

– Прояви вы больше интереса к собственной дочери, то знали бы, что ее светлость Элианна возненавидела бриллианты.

Вместе с гневной отповедью в зале загремели трубы. Я невольно вздрогнула, переведя взгляд вглубь зала, где на троне сидел Винсент, заняв самый краешек, как человек, готовый в любой момент вскочить с места. Сидел и неестественно наклонялся вбок к ребенку, шепчущему ему на ухо что-то конфиденциальное. Мио?..

Лекарка тянулась на цыпочках, по-детски сложив ладони трубочкой, чтобы ни одно ее слово не ускользнуло от мистера Эшфорта. Сегодня она должна была обрабатывать пролежни милорда, вооружившись Карлом как строительным краном, переворачивающим больного. Неужели милорду стало хуже?

Испугавшись не на шутку, я бросилась сквозь танцующую толпу, мгновенно позабыв о Марианне.

– Что? Франц? Замедлилась пульс? Остановилось дыхание?

С другой стороны к трону бежала невеста, увидев бедовое сборище в одном месте. Справа устремился Дарен, не сводящий глаз с Винсента, но не находящий предлога заговорить с ним – его тоже насторожила концентрация «бесноватости» вокруг друга. По-моему, Янг в тайне считает меня магнитом для неприятностей. Трубы пели, барабаны стучали, а Винсент не обронил ни слова, только губы едва шевельнулись:

– Он проснулся.

В спальне маркграфа пахло просто отвратительно: разлитым спиртом, прогорклым жиром, золой и немытым телом, чей больной запах пытались залить духами. У изголовья кровати стоял де Йонг, пристально следящий за каждым движением ресниц пробужденного аристократа.

Эла не глядя подвязала пышный, украшенный блестками подол роскошного кремового платья и собственноручно отжала мокрую тряпку, с невиданной робостью приложив ее ко лбу жениха. Глаза невесты были сухи, а Винсент неожиданно смахнул единственную слезу, не успевшую стечь по щеке. Меня саму будто ударили под дых – настолько яркими показались бирюзовые глаза Франца.

– Любовь моя, – дрогнув, прошептала Элианна. Все ее непролитые слезы собрались в пропавшем голосе. – Здравствуй.

– Зд… Здрав… ствуй, – маркграф с трудом сосредоточил расфокусированный взгляд. – Люби.. мая… Брат?..

Мистер Эшфорт, не веря происходящему, выдавил улыбку и очень многозначительно сказал:

– Гхм.

Желая поддержать Винсента, я мимолетно прикоснулась к его ладони, стремительно оценивая больного. Франц полусидел на подушках, целомудренно прикрыв ночной рубашкой желтовато-серую кожу шеи, выцветшую от долгого стояния мужчины одной ногой в могиле. За милордом ухаживали в силу примитивного разумения: иногда мыли, мазали пролежни мазью и пару раз оцарапали щеки острой бритвой. Из подбородка пучками лезла длинная щетина, которую Франц нервно тер большим пальцем с отросшим ногтем. Несуразный, худощавый, нуждающийся в полноценной гигиене, он сумел обрадовать нас больше, чем любой лощеный франт на балу.

– Ты правда жив? – солнечно улыбнулась графиня.

– Сохраняйте панику, не поддавайтесь спокойствию, – спохватилась я. – Может, это агония. Лорд, сколько пальцев я показываю?

– Два. Но… почему… средние? И на разных… руках?

– Кхе-кхе, речь быстро восстанавливается, – я смущенно спрятала руки за спину. – Как вы себя чувствуете?

Мио размачивала сухари в молоке, чтобы впервые за долгие дни нормально покормить пациента.

– Он не спит уже сорок минут. Я не знала, смогу ли попасть в бальный зал, поэтому велела милорду произносить гласные звуки, не напрягая горло. Совсем скоро его голос вернется, но встать его сиятельство сможет только через несколько дней.

«Как раз к свадьбе», – отразилось на лицах присутствующих. Один Карл выражал безмятежность, и Падма затихла в углу на стуле. Мисс Косту принесло случайным ветром, когда мы вчетвером рванули в покои маркграфа. Кажется, толстушка до дрожи боялась оставаться с родителями Элы в одном зале, поэтому увязалась за нами, невзирая на мой яростный взгляд. В душе маялась мысль, что Падма, должно быть, неравнодушна к маркграфу, и только поэтому я не выгнала ее взашей.

– Что произошло? – слабо спросил Франц, механически проглотив раскисший сухарик.

Присутствующие набрали побольше воздуха… и шумно выдохнули, потеряв силы. Уложить прошедшие недели в культурные слова было невозможно. Но урожденные аристократы быстро нашли крайнего.

– Екатерина, – Винсент просительно кивнул.

– На Тенебрис напали саблезубые медведи, волки принесли бешенство, крестьянка повесилась от любви и нищеты, леди Флору пытались отравить чаем, умерла парочка детей, вас почти объявили мертвым. Ах да, Элианну хотят увезти и выдать замуж за кузена.

Маркграф медленно повернул голову, одаривая меня тяжелым укоризненным взглядом, и закатил глаза, снова потеряв сознание. Мы с Винсентом растерянно переглянулись под ругань Мио, скорбно всплеснувшей руками, – пациент активно вырывался из лап медицины, прося убежища на том свете.