«Альфа-Ривьера! Ваш персональный рай в девственном секторе галактики! Забудьте о суете Земли. Океаны цвета жидкого сапфира, покорная экосистема и сервис класса "Ультра-Орбиталь". Подарите себе вечность…».

Голографическая реклама над кроватью мигнула и пошла рябью. Рин лениво бросила в проектор скомканный фантик от протеинового батончика. Реклама пискнула и схлопнулась, оставив комнату в спасительной полутьме.

Из кухни донесся грохот падающей табуретки, а затем тягучий, пьяный мат отчима. Мать ответила тонким, срывающимся визгом — обычная симфония пятничного вечера в жилом блоке №4890.

Рин было пятнадцать. Она сидела на полу, скрестив ноги, одетая в необъятный, заляпанный машинным маслом балахон на три размера больше. Балахон был не просто одеждой, он был броней. Броней, скрывавшей то, что уже начало формироваться, привлекать сальные взгляды в метро и вызывать у отчима скабрезные шуточки. Но под этим слоем дешевого флиса скрывалось не только тело. Там прятался мозг, который работал на частотах, недоступных ни одному обитателю этого бетонного улья.

За окном пульсировал агломерат Москва-Воронеж. Триста километров сплошного стекла, бетона и рекламных баннеров. Земля не умирала, нет. Она просто превратилась в одну гигантскую, скучную, перенаселенную VIP-зону для тех, у кого был платиновый социальный рейтинг, и в бесконечную промзону для всех остальных. В сети крутили короткие, дерганые ролики: золотые мальчики и девочки из Верхнего Сектора хвастались билетами на терраформирующие крейсеры. Для них это был просто новый тренд. Экзотический рехаб. Полетел, проснулся, сделал селфи на фоне чужого солнца, собрал миллион лайков.

Рин застегнула рюкзак. Внутри не было ни сменного белья, ни семейных фото. Только мультитул, самодельный дешифратор, собранный из запчастей со свалки, моток нейро-кабеля и семь упаковок армейского сухпайка.

— Земля крутая, — тихо сказала Рин пустоте, закидывая рюкзак на плечо. — Просто на ней слишком много вас.

Она не стала прощаться. Шагнула в окно на пожарную лестницу и растворилась в неоновом смоге.

***

Орбитальный космопорт "Домодедово-Зенит" напоминал муравейник, залитый стерильным белым светом. Пассажиры рейса крейсера «Азур-Элит» поднимались на борт по стеклянному туннелю. Они шли медленно, вальяжно, потягивая коктейли из антигравитационных бокалов. Парни с идеальными челюстями и геномными модификациями мышц. Они летели спать.

Рин смотрела на них через вентиляционную решетку технического шлюза. Ей потребовалось двадцать две минуты, чтобы взломать систему безопасности погрузочных дронов. Оказалось, что хваленый алгоритм распознавания свой-чужой имеет «слепую зону» ровно в тот момент, когда переключается с внешнего сервера на бортовой ИИ крейсера. Доля секунды. Для Рин этого было достаточно, чтобы подменить свой биометрический след на маркер контейнера с гидропонной смесью.

Корабль был не таким уж гигантским. Среднемагистральный колониальный крейсер. Триста пассажиров в криокапсулах VIP-класса. И, согласно манифесту, который Рин успела скачать, всего одна живая душа в рубке.

Автоматика экономила ресурсы. Зачем тащить с собой экипаж из ста человек, платить им бешеные деньги и тратить кислород, если весь полет может контролировать мощный бортовой ИИ и один живой инженер? Инженера звали Кай. Ему было девятнадцать. Рин видела его досье: гений из корпоративной академии, который почему-то согласился вычеркнуть три года своей жизни (полтора туда, полтора обратно), чтобы сидеть в одиночестве посреди космоса и смотреть на звезды, пока мажоры пускают слюни в крио-геле.

«Значит, ты умный, — подумала Рин, протискиваясь в узкую шахту охладительного контура. — Посмотрим, насколько».

Крейсер вздрогнул. Гравитационные захваты отсоединились. В животе неприятно екнуло, когда перегрузка вдавила Рин в металлическую стенку шахты.

Она включила фонарик на виске. Вокруг была паутина труб, кабелей и гудящих трансформаторов. Здесь пахло озоном и смазкой — лучший запах во вселенной.

— Ну привет, новая жизнь, — прошептала Рин, подтягивая колени к груди.

Где-то наверху, в рубке, Кай пил кофе и смотрел, как Земля превращается в голубую точку, уверенный, что на ближайшие месяцы его единственным собеседником будет синтетический голос бортового ИИ.

Он еще не знал, что в седьмом техническом секторе завелся "призрак" в сером балахоне, который уже нашел ошибку в системе распределения воздуха и теперь лениво думал, стоит ли ее исправлять.

Семь армейских сухпайков закончились на тринадцатый день полета.

Рин могла бы растянуть их и на двадцать, если бы ее метаболизм не взбесился от стресса, искусственной гравитации и постоянного холода в вентиляционных шахтах. Желудок сводило так, что перед глазами плясали красные пиксели. Проблема голода стояла остро, но для Рин это была просто очередная инженерная задача. Уравнение, которое нужно решить.

Крейсер «Азур-Элит» был напичкан едой. В крио-секторах для «золотых мальчиков» томились в стазисе трюфели, мраморная говядина и настоящее вино — всё то, что Рин видела только в исторических голограммах. Но туда лезть было самоубийством: камеры, термодатчики, лазерные сетки.

Оставался камбуз дежурного инженера. И пищевые синтезаторы, обслуживающие единственного бодрствующего человека на борту — Кая.

Рин подключилась к корабельной сети Искина (Искусственного Интеллекта по имени «Айзек») через сервисный порт в трубе мусоропровода. На то, чтобы обойти базовые протоколы Айзека, у нее ушло четыре часа. Еще два — чтобы написать простенький, но изящный скрипт-«паразит».

Она не стала воровать порции Кая. Она просто заставила пищевой синтезатор в его отсеке ошибаться на микроскопические доли. При каждой экструзии белковой пасты, при каждом заваривании кофе синтезатор списывал 0,5% массы как «системную погрешность» или «осадок на фильтрах». Эти полпроцента по скрытой пневмотрубе сбрасывались в технический отсек номер семь, прямо в пустой контейнер из-под хладагента, который Рин переоборудовала под кормушку.

Еда на вкус напоминала прессованный картон со вкусом курицы, но она давала калории. Воду Рин добывала, собирая конденсат с труб системы охлаждения реактора. Жизнь налаживалась.

Ее домом стало пространство между переборками на шестой палубе, прямо над серверами навигации. Там было тепло от процессоров, а гул вентиляторов заглушал любые звуки. Рин устроила себе гнездо из обрезков термоизоляции. В своем мешковатом замасленном балахоне, с вечно перепачканными сажей щеками, она была похожа на корабельную крысу. Только эта крыса контролировала половину нервной системы крейсера.

Кай.

О, за ним Рин наблюдала с особым, почти научным интересом.

Ему было девятнадцать, и, судя по тому, как он двигался и как работал, он не был идиотом, купившим диплом. У него были острые скулы, темные круги под глазами от недосыпа и привычка постоянно крутить в пальцах стилус. Он был хорош. Даже очень хорош.

Но он был академически хорош.

Его учили работать по протоколам. Если ломалась помпа, он открывал инструкцию Айзека, брал инструменты и шел чинить помпу. Рин же видела систему иначе. Если ломалась помпа в секторе B, Рин понимала, что проблема в микроколебаниях гравитационного поля в секторе D, которые создают резонанс в трубах.

Рин установила «жучки» на его личный биомонитор. Она знала его пульс. Знала, когда он спит (с 02:00 до 07:30 по корабельному времени). Знала, что перед сном он всегда включает джаз 20-го века, а по утрам долго стоит под синтетическим душем. В эти часы Рин вылезала из своего убежища. Она бродила по нижним палубам, разминая затекшие ноги, делала упражнения прямо на магнитных рельсах грузового отсека, и иногда, ради забавы, оптимизировала работу корабля.