Что он делает в будуаре чужой жены, пусть и со славой куртизанки? Хотя, откровенно говоря, до маленького барона Роберу нет никакого дела. Капуль-Гизайль пользуется всем, на что оказываются щедры любовники его жены, а самым близким дарит своих пташек. И ему готов подарить и морискиллу, и супругу. Вот только относиться к Марианне как к куртизанке у Робера не получалось.

— Робер, вы где-то очень далеко, — произнесла баронесса, и он вздрогнул, выныривая из гущи собственных мыслей.

— Вовсе нет. Я с вами, — он всё же протянул руку и накрыл ладонью пальцы Марианны, переплетая их со своими.

— Так будьте со мной, — нежным глубоким голосом проговорила она. — Не ускользайте.

Робер понял, что не смог, даже если бы захотел. Но он не хотел — ни отпускать её руку, ни уходить.

Марианна будто невзначай коснулась рукой шеи, и тяжелая нитка жемчуга упала на холтийский ковер, рассыпаясь сотней маленький перламутровых звездочек. Робер наклонился и зачем-то принялся собирать жемчужины. Марианна опустилась на колени совсем рядом, и Робера окутало сладко-фруктовым ароматом её волос.

Она перехватила его руку и, взмахнув длинными ресницами, томно посмотрела на него, и тогда Эпинэ решил: пусть катятся к кошкам все принципы и все им же самим установленные запреты. Он обнял её за талию, сжимая в объятиях. Марианна запрокинула голову, её руки обвили его плечи, а алые губы, когда Робер натолкнулся на них и накрыл своими, с готовностью ответили на поцелуй. Он получился влажным, со сладким привкусом кармина, но долгим, волнующим и пленяющим.

Марианна в его руках была податливой и ведомой, и всё же неуловимо, ненавязчиво требовательной. То, как она целовала — мягко, но уверенно, заигрывая с ним и дразня — распаляло Робера. Её руки гладили его шею, пальцы прочёсывали волосы, легко царапали кожу, пробирались под ворот рубашки, вызывая приятную дрожь.

В голове Робера всё перемешалось и помутнело, единственной точкой соприкосновения с реальностью были её губы, всё остальное медленно переставало существовать.

Робера захлестнуло жаждой — он не помнил, когда в последний раз вот так был с женщиной, которая ему искренне нравилась, когда целовал по-настоящему, сгорал от интимного желания, мечтая только о ней. И сейчас, наконец оказавшись рядом с Марианной, Робер не помнил себя от вожделения.

Он не соображал, что делает, когда соскользнул с губ Марианны сначала на её подбородок, а затем, отыскав под сладко пахнущими прядями пульс на тонкой шее, прижался к нему губами.

Робера манила молочно-бледная кожа, рельефность ключиц, волнительная тень под кружевной оборкой шелкового одеяния. Запахнутый вокруг роскошной фигуры полупрозрачный муслин, расшитый бисером и подхваченный на талии атласным поясом, не давал ему покоя, и теперь Робер прослеживал кончиками пальцев край выреза и медленно сталкивал его с плеч.

Невесомое одеяние соскользнуло вниз. В полутьме кожа женщины сияла сливочной белизной. Марианна, стоило ей остаться полностью обнажённой, застыла, глядя на него жарким взглядом, уверенная в своей красоте, прекрасно осведомлённая, какое впечатление производит и какие желания вызывает. И сопротивляться им Робер не собирался.

Он подхватил её затылок под водопадом шелковистых волос и, вновь накрыв её губы своими, уложил красавицу на цветастый ковёр. Робер склонился над ней, целуя глубоко, протяжно, а её руки взметнулись вверх, запутались в его волосах, притягивая ещё ближе к себе. Робер давно потерял возможность мыслить, отдаваясь во власть того, что искало выход и рвалось наружу.

Марианна пылала под ним, такая горячая, податливая, желанная… Кусая губы, она стащила с него камзол, дёрнула завязки горловины рубашки, раздвигая края, нежно провела пальцами по груди, затем её руки соскользнули вниз, она выпростала край рубашки, а ловкие умелые пальцы быстро справились со шнуровкой на его штанах.

Робер навис над ней, тяжело дыша, мягко разводя коленом ноги.

— Робер… — простонала она, не сводя глаз с его лица.

Ему было важно услышать своё имя в этот момент. Она была куртизанкой, но он знал, что в это мгновение она отдавалась ему, а не неизвестно кому. Сейчас она была с ним — и только с ним. Всё остальное не имело значения.

Он вошёл в неё медленно, дрожа от напряжения, теряясь в ощущениях, растворяясь в них, начиная двигаться навстречу, ловя губами её стоны. С каждым движением хотелось большего: больше её влажного жара, туго обхватывающего глубоко внутри, больше стонов, переходящих в прерывистые мольбы не останавливаться…

…Когда все закончилось, разгорячённые и утомлённые, они обессилено растянулись на мягком ворсе ковра. Марианна потянулась к Роберу и провела ногтями по его груди.

— Уф, — выдохнула она, и это внесло каплю трезвости в расплавившееся сознание Робера. — Я говорила, что вы не похожи на южанина, но готова взять свои слова обратно. Темперамент у вас южный.

Риченда провела гребнем по волосам и взглянула в зеркало, в очередной раз пытаясь поймать в отражении взгляд Рокэ, но тот, закинув ногу на ногу и сцепив на коленях руки, смотрел куда угодно, но только не на неё.

Что-то происходило между ними, но Риченда никак не могла понять, что именно. Вот уже неделю Рокэ допоздна засиживался в кабинете за старыми книгами, днём его мучили вернувшиеся головные боли, а ночами — кошмары.

Во сне Рокэ мечется по постели, его лоб был в испарине, мышцы напряжены как камень.

— Рокэ… — тормошит его Риченда. — Проснись.

— Нет… нет! — зло шепчет тот, будто сражается с кем-то.

Ей удаётся его разбудить, и Рокэ открывает невидящие глаза, рывком садится на постели, тяжело дышит, приходя в себя, широкая грудь вздымается и опускается будто через силу.

— Что такое, любимый?..

— Просто сон, — успокаивает он её, тонкие губы изгибаются вымученной, неестественной улыбкой, за которой он пытается спрятать что-то, о чём она не знает, и это нечто пугает Риченду.

Влажная кожа быстро остывает, и Рокэ зябко поводит плечами. Риченда обнимает его, преодолевая сопротивление, прижимает к себе, накрывая их обоих одеялом. Она чувствует, что Рокэ пусть и медленно, но всё же расслабляется в её объятиях, засыпает на этот раз уже спокойно. Тёплое ровное дыхание согревает ей шею, под тяжёлым затылком затекает плечо, но Риченда не меняет позы, пока не забывается сном сама.

Кошмары возвращаются каждую ночь, после них он, будто и не сомкнувши больше глаз, утром сухо попрощавшись, уходит из её комнаты. Риченда пытается узнать, что происходит, но Рокэ лишь качает головой в краткости односложных реплик.

Две прошлые ночи он и вовсе не появлялся в её спальне, а сегодня хоть и пришёл, но не произнёс и пары слов, ни разу не поднял головы и настойчиво отводил взгляд.

За то время, что они вместе, Риченда успела хорошо изучить мужа. Выражение в глазах, куда и как долго был направлен его взгляд — могли рассказать ей о многом. Но того, что было в глазах Рокэ сейчас, она никак не могла понять.

Риченда отложила гребень и, не в силах больше выносить гнетущую тишину, обернулась, тут же натолкнулась на его взгляд — безотрывный, пристальный.

— Рокэ?..

— Подойди, пожалуйста, — позвал он, протянув руку.

Риченда приблизилась и опустилась рядом с ним на софу. Он с мгновение всматривался в неё, и его сапфировый взгляд скользил по её лицу будто искал что-то, потом глубоко вдохнул, словно перед прыжком с высоты, и сказал:

— Мне нужно уехать.

— Куда? — напряглась Риченда. Холодное, тревожное предчувствие беды овладело ею.

— Туда, где всё началось. В Гальтару.

— Зачем? — нахмурилась Риченда. То, что осталось от прежней столицы, пугало её. В старых развалинах сгинуло много людей, в том числе предок Рокэ — Родриго Алва.

— Там ответы.

— Какие ответы? — её сердце учащенно забилось, хотя она догадывалась, о чём он.

Риченде казалось, что она наизусть выучила легенду о том, что под прежней столицей Гальтарой расположены глубокие лабиринты подземелий, а в них заключены чудовища — первые обитатели этого мира — Изначальные Твари. В эти лабиринты король Ракан заточил своего брата Ринальди за преступление, которое тот не совершал. Перед тем как ступить в лабиринт, Ринальди проклял потомков своего брата, и теперь Рокэ считает, что проклятие обрушилось на него.