Через неприметную дверь в углу коридора Риченда вышла на винтовую лестницу для прислуги, спустилась на второй этаж и незамеченной прошла к дверям часовни.

Домовая церковь встретила её тишиной, нарушаемой лишь лёгким потрескиванием свечей. В нише у алтаря полная тайной печали ей улыбалась статуя Святой Октавии.

— Зачем ты звала меня? — спросила Риченда олларианскую святую и прапрапрабабку Рокэ.

Жена Франциска Первого Оллара умерла в родах и по приказу короля была причислена к лику святых. Он боготворил свою королеву, которая, прежде чем стать таковой, была герцогиней Алва. Риченда верила, что Октавия любила мужа и вышла за Оллара лишь для того, чтобы защитить своего сына — всё, что у неё осталось от былого счастья с погибшим мужем.

Риченде нравилось это изваяние, раньше она не раз приходила, чтобы принести цветы и увидеть светящееся добром и тихой нежностью лицо, но сегодня что-то неуловимо изменилось в атмосфере часовни. Словно благодать, которую она почти физически ощущала в свои прежние визиты сюда, исчезла. В окружающем сумраке лик Октавии был неожиданно строгим и скорбным, а глаза смотрели печально, тревожно и со странным укором.

Подчинившись порыву, девушка подошла к Октавии, коснулась рукой мраморного изваяния. И тут же против воли на неё бешеным потоком, грозя унести в бушующее безумие, нахлынули душераздирающие воспоминания о пережитом.

Они размыли волю, заполняя разум, и Риченда с новой силой ощутила всю свою боль и отчаяние. Она словно очнулась от сонного затяжного забытья и вернулась в жестокую и нерадостную теперь для неё реальность.

Под тяжестью этих воспоминаний, жадно глотая воздух и задыхаясь, Риченда закрыла глаза. Ноги подкосились, девушка рухнула на колени.

— Почему? — болезненно простонала она, запрокинула голову и натолкнулась на взгляд Октавии, вдруг потеплевший и наполнившийся пониманием.

Лицо святой будто просветлело, и по щекам Риченды нескончаемым потоком потекли слёзы. Она заплакала впервые с того дня, впервые за долгое время. Она привыкла ничего не чувствовать: ни боли, ни тоски, ни горечи утраты, и это её спасало. Но сейчас на неё разом навалилось все самое тяжёлое, что днями и неделями копилось внутри.

Прижавшись ладонями к каменному постаменту, она забилась в рыданиях так громко и безутешно, будто все эти мучительные дни, которые она заставляла себя проживать, в одно мгновение вырвались наружу.

Сидя на холодном мраморном полу, она горько оплакивала свою потерю и свой безмерный страх признать и принять её. Этот страх не отпускал её все эти долгие недели, притаившись в самых дальних уголках души, а сейчас стремился на волю вместе с рыданиями. И не было ему конца в эту промозглую зимнюю ночь, когда впервые так остро ощущалась утрата и так нестерпимо болело измученное сердце…

Ночь, проведённая в слезах и молитвах, полностью опустошила её, но и принесла долгожданное облегчение.

Утром, когда Лусия расчёсывала ей волосы, Риченда, кажется, впервые за последние недели действительно увидела себя.

Она смотрела на своё отражение не слепо, ничего невидящим взглядом, а ясным и осознанным, будто очнулась после долгого сна.

Её поразили резкая худоба и смертельная бледность. Лицо приобрело восковой оттенок, черты его заострились, единственным живым местом на нём оставались большие дымчато-серые глаза. Под прозрачной кожей отчётливо проступали голубые нити вен, и лишь по слабому подрагиванию пульса на шее можно было догадаться, что жизнь ещё теплится в её измождённом теле.

Риченда покачала головой. Больше ничего в ней не напоминало о «Сапфировой герцогине».

Риченда отвернулась от зеркала и обвела взглядом спальню, которую ещё несколько минут назад считала своим надёжным убежищем. Сейчас ей казалось, что комната давила на неё всеми четырьмя стенами, и Риченде захотелось немедленно покинуть её. И это желание оказалось первым проявлением чувств, которое она ощутила за последнее время. Она больше не могла быть одна.

Никогда раньше одиночество не казалось ей таким нестерпимым. Чтобы избавиться от него, ей нужно было заново собрать себя воедино, перестать трусливо бежать от самой себя и одолевающих её страхов, найти в себе смелость открыть дверь темницы, в которую она заточила свои тело и душу, ступить за порог и уйти.

«Только вот куда?..» — спрашивала себя Риченда, пока не пришла спасительная мысль о доме.

Был поздний вечер, когда Риченда негромко постучала в знакомую чёрную дверь с резными завитками, и, дождавшись ответа, вошла.

Портьеры на окнах были плотно задёрнуты, ярко горел камин, по тёмным стенам расползались багровые отблески и плясали косые тени. Письменный стол был завален бумагами и корреспонденцией, к которым, казалось, никто не прикасался. На секретере не стояло ни одной бутылки, их вообще не было в комнате, как и ни одного наполненного бокала.

Рокэ привычно сидел в накрытом блестящей чёрной шкурой кресле и неотрывно смотрел на языки пламени, лижущие поленья. На мгновение Риченде показалось, что всё как раньше, что сейчас она подойдёт к нему, опуститься в кресло напротив, а он предложит ей бокал «Слёз».

Риченда моргнула, отгоняя непрошеные воспоминания. Ничего и никогда уже не будет, как прежде.

Алва услышал, как отворилась и захлопнулась дверь, но так и не повернул головы и не произнёс ни слова, вероятно, решив, что это кто-то из слуг.

— Рокэ…

От звука её голоса он вздрогнул и спешно поднялся. Несколько секунд в изумлении смотрел на неё. Её же поразило его лицо: остро обозначенная линия челюсти, под скулами запали серые и нездорово глубокие тени, на контрасте с которыми светлая кожа казалась ещё бледнее.

— Вы?.. — на его лице отразилось целая гамма чувств — удивление, растерянность, вспышка немой радости, тут же смятённая виной и сожалением, когда он натолкнулся на её пустой, выгоревший взгляд.

— Утром я уезжаю в Надор, — без предисловий объявила Риченда. — Как минимум до середины весны.

Его взгляд помрачнел, брови сошлись на переносице, скулы будто закаменели.

— Я не могу отпустить вас туда. Это небезопасно, — сказал Рокэ, и Риченда не могла не отметить, каким глухим стал его голос.

— Всё самое ужасное, что могло со мной случиться, уже произошло, — ответила она. Боль, острая и тупая одновременно, кольнула внизу живота — фантомная, предательская память тела.

— Риченда, вы — герцогиня Алва, — твёрже и настойчивее напомнил ей Рокэ. — А в Надоре это имя…

— Я — северянка и там мой дом, — перебила его Риченда, нервным, почти судорожным движением перекинув волосы за спину. Её пальцы дрожали. — Мне необходимо уехать из Олларии, из этого особняка, в котором всё напоминает о… — девушка замолчала, слова застревали в горле непроходимым комком, сквозь который прорывалось её отчаяние.

— Я понимаю ваши чувства, — стараясь говорить как можно мягче, произнёс Рокэ в стремлении утешить её. — Вы можете поехать со мной в Кэналлоа. Морской климат…

— С вами? — оборвала его Риченда. — Это невозможно.

Он едва заметно дёрнулся, словно она ударила его по лицу и, отвернувшись к огню, на какое-то время застыл, силясь подавить разочарование.

— Хорошо, езжайте, — наконец проговорил Рокэ. — Но в качестве охраны я дам вам столько людей, сколько сочту нужным.

— Как угодно, — бесцветно произнесла Риченда. Ей было всё равно. Пусть хоть целую армию выставит. Никакая стража не защитит её от призраков внутри. — Прощайте.

— Дана.. — Рокэ обернулся и шагнул к ней, протянул руку, но та замерла на полпути, будто он считал себя недостойным коснуться её. По его лицу Риченда видела, что в нём происходит тяжёлая внутренняя борьба. — Вы позволите мне проводить вас? — в его голосе слышалась надежда, но он говорил так, будто заранее знал её ответ, который не заставил себя долго ждать:

— В этом нет необходимости.

— Дана, я не стану препятствовать и отпущу вас, но прежде нам нужно…