Это были любовные письма, вероятно, адресованные отцу. Она взглянула на подпись, но вместо неё на бумаге значилось лишь имя — Айрис.

Неужели вырезанные «А» и «Э» означали Айрис и Эгмонт?..

В замке Риченда никогда не слышала ни о какой Айрис. Теперь выходило, что ещё до женитьбы на её матери у отца был роман, и эта Айрис очень много значила для него, раз он сохранил её письма.

Читать их было преступлением, но Риченда не удержалась. Пожелтевшие от времени страницы сохранили отблеск удивительно светлой истории любви и трогательных отношений, освещённых теплом, доверием и искренностью.

В приёмной послышались шаги, и Риченда торопливо начала собирать листки.

— Не трудись. Я знаю, от кого они, — услышала она ледяной голос матери и испуганно вскинула голову.

— Знаете?.. — растерялась Риченда, поднимаясь из-за стола.

— В день нашей свадьбы герцог Окделл сказал, что женится на мне лишь из чувства долга и по воле семьи, которая не позволила ему связать свою жизнь с «навозницей», — надменно произнесла вдовствующая герцогиня. — А ещё о том, что всегда будет любить только её и назовет её именем свою дочь. Но когда ты родилась, его не было в замке, и я дала тебе другое. Айрис повезло меньше.

Риченда наконец поняла, почему мать всегда была так холодна и даже жестока по отношению к дочерям. Она вымещала на них свою обиду на мужа.

— Поэтому вы так строги с нами? — спросила Риченда. — Это несправедливо, ведь мы не виноваты в том, что отец вас не любил.

На мгновение герцогиня застыла словно статуя. Взгляд заледенел, лицо стало снежно-белым.

— Он любил вас всех, тебя в особенности, — холодно сказала она, сверля дочь пронзительным взглядом. — Но только не меня. А я была готова жизнь за него отдать. Знаешь, каково это, когда горячо любимый супруг ложится с тобой в постель только для того, чтобы попытаться зачать сына, но, даже исполняя супружеский долг, думает о другой?

Риченда посмотрела на мать, и ей стало жаль её. Очевидно, что родители прожили несчастную жизнь в браке, где не было ни любви, ни привязанности, а лишь отчужденность и затаённые обиды. Желание спорить и выяснять отношения сразу пропало, остался только горький осадок.

— Я сожалею, — искренне призналась Риченда и увидела, как губы матери дрогнули, сомкнувшись в тонкую линию.

— Я не нуждаюсь в твоей жалости! — со злостью выдохнула герцогиня. — Себя пожалей.

— Себя?.. — сначала не поняла Риченда. Она думает, что Рокэ её принуждает? Знала бы матушка как всё было на самом деле. — Вы ошибаетесь. Я не повторяю вашу судьбу. Рядом с Рокэ я чувствую себя исключительной… Единственной. Он умеет так прикасаться к женщине…

— Бесстыжая! — смерив дочь презрительным взглядом, герцогиня развернулась и покинула комнату, не сказав больше ни слова.

Риченда осталась одна, но не спешила уходить. Чужие письма и то, что она говорила матери, всколыхнули воспоминания о том, что она глубоко, но трепетно хранила в своём сердце, лишь изредка бережно проверяя целостность тех прекрасных моментов, что отдавались в ней сладостной тягучей ностальгией. Но сейчас к ним примешивалось что-то ещё…

Сердце вдруг оказалось бешено мчащимся в груди, сдавливающим лёгкие, отчего стало трудно дышать. Риченда протяжно вдохнула, поспешно опустилась в кресло.

В голове возникла неуловимая мысль, и от её присутствия в сознании Риченда заволновалась. Ей потребовалось некоторое время, чтобы сформировать и озвучить её: она уже давно не просто симпатизировала Рокэ или была благодарна, или увлечена — она…любилаего!

Это было так странно, неожиданно, но при этом очевидно, что Риченда засмеялась в пустой комнате.

Она не могла точно сказать, когда влюбилась в Рокэ Алву, вероятно, давно, но ей даже в голову не могло прийти, что такое возможно, и потому долгие месяцы она отрицала свои чувства — неправильные и запретные, пытаясь сбежать от них и от самой себя. Но все её попытки бегства закончились провалом. Она его любила.

От присутствия этого мужчины ей становилось легко и спокойно. Его тепло, аромат парфюма или просто его тела, тембр его голоса, — всё это словно проникало под кожу, заставляя глупое сердце биться чаще, желать быть рядом и надеяться на взаимность.

— Прошу, возвращайся, ты так нужен мне… — глухо выговорила Риченда, накрыв ладонью обручальный браслет.

Слишком долго порознь. Слишком много несказанного и несделанного, а время стремительно ускользает, утекает по капле. Лишь Создатель ведает о том, сколько отмерено, так зачем проживать несчастную жизнь, когда можно быть счастливой и радоваться каждому дню?

Оллария, столица королевства Талиг

Секретарь распахнул забранные витражом створки, в кабинет ворвались яркое солнце и ароматный воздух, пахнущий свежей зеленью.

Кардинал жестом отпустил помощника и подошёл к окну. Невольно улыбнулся, но прежняя боль вернулась и с новой силой сдавила сердце. Улыбка вмиг стекла с губ, а воздух внезапно стал удушливым.

Дорак закрыл глаза и задержал дыхание, дожидаясь, когда щупальца в груди слегка ослабят свою хватку. С шадди пора заканчивать, а ещё пригласить морисского врача, потому что от олларианских врачевателей толку нет.

Но всё это позже, ведь ближайшие дни станут решающими. И пусть с завтрашним диспутом всё ясно, подготовиться к нему следовало. Не отправлять же Авнира.

Новый епископ Олларии — Авнир был настоящим фанатиком. Ни ума, ни предвидения, но именно такие мракобесы и годятся для выполнения грязной работы. С ней Авнир справлялся хорошо: основанная им Лига Святого Франциска пополнялась сторонниками после каждой «проповеди» ревнителя веры, призывающего к истреблению еретиков. Избавляться от врагов нужно ото всех и сразу, и Авнир сыграет в этом отведённую ему роль, но сначала — мир с Агарисом.

После не увенчавшегося успехом покушения на Альдо Ракана и его бабку, когда отравленный пирог по случайности первой испробовала псина принцессы, Дорак не один месяц ломал голову над тем, как покончить с потомками Раканов, а оказалось, что нужно было только дождаться смены власти в Агарисе.

Эсперадор Адриан благоволил Раканам, поговаривали, что в молодости он был без ума от Матильды, и с годами привязанность не прошла, но новый глава церкви Юнний был готов на переговоры.

Конклав из семи Орденов разделился, но громкая победа Талига над Адгемаром склонила сомневающихся поддержать сторонников мира. Против, в первую очередь, были «истинники», но в отсутствии магнуса Клемента в итоге уступили и они.

Донесения из Агариса, касающиеся главы ордена, приходили одно поразительнее другого. По официальной версии Клемент дал обет молчания и добровольно заточил себя в подземных кельях, отказавшись от этого погрязшего в грехах и ереси мира. Шпион же прислал ещё более невероятное сообщение: Клемент сошёл с ума, но где он — никто не знает, как и то, жив ли он.

Факт исчезновения магнуса не мог не обеспокоить кардинала. Либо внутри ордена произошла смена власти, либо они помешали кому-то извне… Но Дорак не знал никого, кому под силу было бы одним махом — тихо и без следа — убрать верхушку одного из самых могущественных и влиятельных орденов. Если только Ворону… но Клемент ему без надобности.

В итоге, произошедшее сыграло на руку Талигу, и всё же кардинал велел остающемуся в Агарисе шпиону продолжить расследование, касающееся исчезновения Клемента.

Вести переговоры по заключению мира в Олларию прибыл епископ ордена Милосердия Оноре. Уполномоченный говорить от лица Эсперадора он озвучил предложение, от которого Дорак не мог отказаться: Святой Престол больше не станет поддерживать Раканов, если Талиг позволит тем, кто исповедует эсператизм, делать это открыто на всей своей территории.

Договоренность была достигнута: в Олларии и других городах откроют эсператиские храмы, а Раканы покинут Агарис.

Примирение двух церквей должно было состояться на публичном теологическом диспуте, на котором Кардинал Сильвестр и епископ Оноре расскажут пастве, что различия между церковными догмами несущественны, важен лишь Создатель. Так примирение будет выглядеть более естественным.