Когда Робер обернулся — долину, где они только что находились, накрыл мощный грязевой поток, несущий камни и стволы деревьев. Сель летел с бешеной скоростью и сметал всё на своём пути: дома, животных, но самое страшное — людей.
О том, что это не разгул природы, а дело рук Ворона, Эпинэ узнал уже в Равиате.
Казар лицемерно вещал о невосполнимых потерях и утратах, но в скорбь Адгемара Робер не верил. Потом Лис протянул ему письмо.
И вновь знакомый почерк и ультиматум на этот раз лично от Алвы. Он требовал от Адгемара признать за бакранами земли, исконно им принадлежавшие и разорвать союз с Гайифой и Агарией. В случае отказа Алва обещал вслед за озером, обрушившимся на долину Биры, взорвать берег другого — Змеиного Ока и покончить на этот раз уже с Равиатом.
Робер не верил своим глазам. Чудовищный поток, унёсший сотни жизней, устроил Алва. Немыслимо!
— В таком случае, не смею вас больше задерживать, — Алва попрощался небрежным кивком и, натягивая перчатки, направился к двери.
Эпинэ с ненавистью посмотрел ему вслед.
— В вас нет ничего человеческого, Алва.
Ворон повернулся вполоборота, но ничего не ответил, лишь улыбнулся своей некогда ироничной, ставшей с годами циничной, ухмылкой.
— Вы видели долину, на которую спустили сель? — не выдержал Эпинэ. У него до сих пор стояли перед глазами искорёженные, вымазанные грязью и кровью тела. Но разве Алве есть до этого дела? До того чудовищного безумия, что он учинил?
— Видел, — без единой эмоции произнёс Ворон. — И могу вас заверить, что зрелище затопленной долины не сильно отличается от вида сожжённых Варастийских деревень, вырезанных под корень до последнего младенца. Их я тоже видел.
— По крайней мере Люди Чести не воюют с женщинами и детьми.
— Разумеется, нет, ведь за них это делают другие, — ответил Алва. — Например, бириссцы, которых спустил с цепи ваш недавний союзник Адгемар. Услуги которого в свою очередь оплатили ваши гоганские друзья. А совесть Людей Чести осталась чиста.
— Не вам рассуждать о совести. У таких, как вы — её и вовсе нет.
— А я и не утверждаю обратного.
Эпинэ едва не передёрнуло от отвращения. Ворон оставался верен себе — язвителен, высокомерен и безжалостен.
После угрозы Алвы и сообщений разведчиков, что талигцы минируют берег Змеиного Ока, Адгемар поджал хвост и, желая доказать лояльность Талигу, решил выдать виновных в нападениях на Варасту.
Робер не мог позволить казару расплачиваться головами тех, кто лишь выполнял приказы.
— Выдайте Ворону меня, — предложил Эпинэ, прекрасно понимая, что ждёт его дальше — дорога в Олларию, Багерлее, суд и площадь Занха, но поступить иначе было невозможно.
Адгемара даже уговаривать не пришлось, он быстро принял план Робера, согласно которому именно он подкупил бириссцев, а правитель Кагеты как-будто ничего об этом не знал. В обмен Робер попросил лишь об одном, чтобы больше никто не пострадал. Лис дал слово.
…Тот день выдался пасмурным, казалось, что серое небо лежит на плечах. Холодный, пронизывающий ветер обжигал лицо, вызывая невольную дрожь и заставляя слезиться глаза.
Адгемар уже четверть часа елейным голосом говорил о своей непричастности к произошедшему, называл имена и бросал к ногам победителей головы виновных.
Последним и самым главным виновником он назвал агарисского шпиона Робер Эпине и торжественно передал пленника Талигу. Закончив свою лживую речь, Адгемар замолчал в ожидании ответа Ворона.
Последний раз Робер видел Алву шесть лет назад, ещё до восстания. В то время Ворон был ироничным красавцем, любителем войны и женщин. Где бы не появлялся Рокэ, он неизменно притягивал внимание окружающих. Алву или любили до самозабвения, или ненавидели, а вот равнодушных к нему трудно было отыскать.
Робер, как и Рокэ, участвовал в Торкской военной компании, но, разумеется, такой славы, как Алва, не снискал. Они редко пересекались, вращаясь в разных кругах — Люди Чести сторонились любимчика Дорака и Оллара.
Сейчас перед Робером стоял тот Алва, каким он стал после восстания Окделла. Первый маршал Талига. Непобедимый Кэналлийский Ворон. Темные, почти чёрные волосы, непроницаемые льдисто-холодные глаза, прямой хищный нос и тонкие рельефные губы.
Проэмперадор Варасты перевёл скучающий синий взгляд на вершины скал и сказал о том, что Робер уже знал: к Талигу за помощью обратилась Бакрия, это её война и её победа, а значит, вести переговоры следует с Его Величеством Бакной Первым.
Эпинэ едва не расхохотался. Ворон выдумал блестящую шутку: Казар Кагеты вынужден лебезить перед безграмотными козопасами с гор.
И Адгемар унижался. Ещё как унижался! Даже предложил руку своей дочери Этери, той самой, которую ещё недавно сватал Роберу.
Бакна Первый — маленький старикашка с морщинистым лицом и седой бородкой, оглянулся на Ворона и вдруг заговорил на талиг. Он потребовал Озерную долину и прилегающие земли, Адгемар, разумеется, согласился.
Затем новоявленный король велел подвести врага Талига. Робер даже понадеялся, что его убьют прямо здесь, в этой лощине. Бакна Первый сказал, что судить на земле Бакры может только Великий Бакра. Эпинэ растерялся, не зная, чего ожидать от местного божества.
Суд Бакры оказался прост и незатейлив: обвиняемому кладут на голову плод абехо, и если обвинитель собьёт плод, то преступник оправдан, если умрёт — значит, виновен. В случае промаха испытание должно повториться на следующий день и так каждый день в полдень, пока Бакра не объявит свою волю.
Обвинителем король козопасов назвал Ворона. Робер уже не сомневался — завтра он умрёт.
— До встречи в полдень, маркиз.
Ворон уже был у двери, когда Робер понял, что теряет свой единственный шанс проститься с Ричендой.
— Одна просьба, герцог, — наступая на горло собственной гордости, сказал он. — Передайте Риченде, что я всегда помнил о ней.
— Даже так? — едко переспросил Алва, оборачиваясь.
— Она всегда была дорога мне, — признание вылетело само собой, и Робер немедленно пожалел об этом.
— Неужели? — лицо кэналлийца оставалось спокойным, но опущенные уголки губ и хищно сощуренные глаза не могли обмануть: Алва в бешенстве.
Робер мысленно поздравил себя. Немногим в этом мире удавалось по-настоящему вывести Ворона из себя. Эпинэ прекрасно знал, что тому, кто всё же ухитрится это сделать, явно не поздоровится, но в теперешнем положении терять было уже нечего, и Робер сказал:
— Я любил её.
Он и сам не понимал, кому и зачем говорит это. Алве, чтобы позлить? Нет. Скорее самому себе. Ему потребовалось оказаться перед лицом смерти, чтобы наконец признаться себе в этом. Он был рядом с Ричендой несколько лет и так бессмысленно и глупо потратил всё это время. Как, впрочем, и всю свою жизнь.
Если бы он так настойчиво не цеплялся за прошлое и непреходящую боль потерь, а позволил себе отпустить их и оглянуться вокруг, то непременно сумел бы понять, что его спасение — такое желанное и очевидное, совсем рядом. Он снова стал бы собой — тем Робером Эпинэ, которого все эти годы хоронил в стенах Агариса, а несчастной Риченде не пришлось бы носить ненавистное имя Алва и отдаваться убийце своего отца.
— Как трогательно, — ворвался в его мысли обманчиво-насмешливый голос. — Вы её любили? — переспросил Алва, медленно приближаясь к нему. — Тогда скажите мне, Эпинэ, почему вы позволили ей влезть во всё это? Почему не остановили, когда она решила вернуться в Талиг, хотя прекрасно понимали, что её там ждет? Не могли не понимать, что Дорак вручит её тому, кому решит отдать Надор. Почему позволили связаться с «истинниками», шпионить для них, каждый день рискуя жизнью? Почему пальцем не пошевелили, зная, что ваш друг Штанцлер непременно втянет её в свои тёмные делишки? — язвительная ухмылка давно слетела с тонких губ, в голосе Ворона звучала лишь холодная решимость, а хлёсткие фразы, словно пули, безошибочно достигали цели. В этом был весь Алва — найти слабые места противника и с исступлённой жестокостью бить по больному. — Молчите? А я вам скажу. Вы никогда её не любили!
