Он скрещивает руки на груди и слегка откидывается назад, разглядывая меня таким ленивым взглядом, от которого менее стойкие женщины покраснели бы.

— Тебе нужно уйти. Это нечестно. Ты… — Я отвожу взгляд от его рук — он явно скрестил их специально, чтобы подчеркнуть рельеф в этой дурацкой голубой рубашке. — Ты отвлекаешь меня.

Он громко смеётся.

— Это говорит человек, который преградил мне путь из туалета и не пускает обратно к столу.

— Меня отвлекает твой невыносимо громкий смех. Я слышу его даже у двери.

— О, ты сидишь у двери? — На его лице появляется фальшивое сочувствие, губы складываются в капризную гримасу. — Попробуй места у окна в следующий раз — они отличные.

— Если я услышу твой рёв ещё раз, я…

— Ты что? — Этот чёртов дьявольский намёк на улыбку. Он понижает голос: — Если бы я не знал тебя лучше, я бы подумал, что ты ревнуешь.

— С чего бы?

Он не сводит с меня глаз.

— Сама скажи.

Чёрт, он прав. Может, я и правда ревную. Ревную, что ему весело. Точно не из-за чего-то ещё. И уж точно не из-за Александры-наездницы.

Но воздух в этом коридоре стал другим — гуще и легче одновременно, и мне становится трудно дышать полной грудью.

— Ужин с Генри проходит хорошо, как я понимаю? — спрашивает он. Его бицепсы напрягаются, когда он скрещивает руки ещё плотнее.

— Он милый.

— Согласен. Чудаковатый, но милый.

Мои глаза превращаются в щёлочки. Вряд ли выгляжу угрожающе, но надеюсь, что хоть немного.

— Мягко сказано. Знаешь, что он мне только что рассказал?

— Нет?

— Угадай.

Он хмурится.

— Ава, это слишком общий вопрос.

— Угадывай, чёрт возьми. — Меня отделяют четыре секунды от того, чтобы наступить ему на голову, и сегодня на мне Dr. Martens — так что повреждения будут серьёзными.

Он медленно оглядывает меня с ног до головы, и кожа горит под его взглядом.

— Он сказал, что ему нравится твой наряд?

— Нет. — Раздражение нарастает, в животе клокочет, готовая вырваться наружу ярость. — Ещё раз.

Его глаза блестят в мерцающем свете лампы над нами.

— Что синие ручки лучше чёрных?

— Нет. Хотя это правда.

— Абсолютная ложь.

Из туалета выходит кто-то позади меня, и я делаю шаг ближе к Финну, чтобы дать пройти. После этого никто из нас не отодвигается. Кровь приливает к голове, челюсть сжимается — я полна решимости выиграть эту дуэль.

— Попробуй ещё.

— Он сказал, что Гарет Гейтс должен был выиграть Pop Idol в 2002-м, а не Уилл Янг?

— Это, — я медленно выдыхаю через нос, его идеальный локон колышется от моего дыхания, — было чересчур специфично.

— Я слишком много времени провожу с тобой.

— Я в курсе. — В его глазах читается явное удовольствие, и я тяжело вздыхаю. — Он только что сообщил мне причину, по которой расстался с последней девушкой. Изменял ей. Знаешь, кто она была?

— Ты продолжаешь задавать вопросы, на которые я не могу знать ответа.

— Берлинская стена, Финн, — стону я. — Он регулярно ездил в Германию, чтобы видеться с ней. С ней.

— Значит, любит историю. Мило.

Я ожидала хотя бы тени удивления, но его выражение лица не меняется, руки по-прежнему скрещены.

— Он изменял ей эмоционально — с Адриановым валом.

— Древнеримским? Ну, это стена-милф, чего уж.

Его спокойствие выводит меня из себя.

— Как тебя вообще не колышет от этой информации?

— Ты очень осуждающая, знаешь ли? Каждому своё. — Его тон ровный, но когда он слегка переносит вес и приближается на дюйм, его грудь начинает подниматься чаще обычного.

— Он может любить кого и что угодно, но прости, если я ожидала, что ты устроишь мне свидание, которое может куда-то привести.

Он фыркает.

— Ты не поверишь, но я правда не знал об этом. Так что прости, что испортил твой вечер, но… — Он морщит нос, прежде чем лицо расплывается в улыбке — менее раскаивающегося выражения я ещё не видела. — Но не очень. Это же смешно. Признай.

— Думаю, я слишком разумна для него, — бормочу я.

— Повезло. Спорим, тебе ещё никто не говорил, что у тебя слишком много чувств. — Я сердито выдыхаю, и поток воздуха заставляет его моргнуть. — Хотя это и правда жёстко, прости. Не понимаю, зачем он вообще согласился пойти с тобой.

— Потому что я так себе партия?

Его улыбка гаснет, взгляд снова скользит по мне, голос звучит низко и густо.

— Нет, Ава.

Когда наши глаза встречаются, в его взгляде — жидкий огонь, а в груди давит необъяснимое чувство. Атмосфера вокруг — чистое трение, обжигающее кожу.

Но затем он хлопает в ладоши, я вздрагиваю и отступаю назад.

— Было весело, но мне нужно вернуться к одному человеку. Если ты не против, я бы хотел пройти. — Его пальцы слегка скользят по моей пояснице, когда он проходит мимо, и он хрипло добавляет: — Приятного вечера.

Остаток вечера я пытаюсь проникнуться эксцентричностью Генри. Вроде получается. Я всё ещё прекрасно понимаю, что мы — ужасная пара, но если бы это была Старая Ава, она бы ушла уже через пятнадцать минут. Новая Ава держится, потому что знает: иногда люди удивляют. По крайней мере, это куда более познавательный способ провести пятницу, чем обычно.

В какой-то момент я бросаю взгляд на окно, где сидят в ложе, и не знаю, то ли это свет отражается в его очках, но мне кажется, Финн подмигивает мне. Я отвожу глаза и углубляюсь в поедание своей пахлавы — она, честно говоря, восхитительна. По крайней мере, в выборе десертов у Генри безупречный вкус.

На обратном пути от туалета к столику я сталкиваюсь с Финном и Алексом, которые уже уходят.

— Эй, Генри, — жизнерадостно говорит Финн, заставляя того вздрогнуть. — Надеюсь, ты отлично провёл вечер.

— Ага, просто замечательно, — отвечает он. Мы оба знаем, что это ложь, но между нами возникает странное товарищество по этому поводу.

Мне приходится протискиваться за спиной Финна, чтобы вернуться на место, но я замираю, когда он наклоняется к моему уху. Уверена, он слышит, как у меня стучит сердце. Он слишком близко.

— У тебя туалетная бумага на ботинке, — шепчет он. Действительно, у моих ног тянется бумажная полоска. — Увидимся в понедельник.

Он ухмыляется, распахивает дверь для Алекс и выходит следом.

Причина смерти: мужчины, которые облокачиваются

Ава

Всем известно, что любой мужчина выглядит привлекательнее, когда облокачивается — о стену, стойку или, не дай бог, о дверной косяк. Поэтому, когда до меня доносится знакомый голос, а его кудрявый обладатель небрежно прислоняется к кофейной стойке, мне стыдно признать, что мой взгляд сам собой к нему прилипает. Но это не преступление. Я имею право замечать такие вещи.

— Доброе утро самому жизнерадостному сотруднику кофейной индустрии. — Его взгляд скользит вправо, где терпеливо стоит моя новая коллега. — Если только твоя напарница не собирается составить тебе конкуренцию.

Дилан улыбается, но явно не знает, как на это реагировать. Пока что замена Матео неплоха — она кажется компетентной, в отличие от того парня, который был на пробной смене на днях. Она мало говорит, и я не могу понять, то ли это нервы первой недели, то ли она намерена выстроить такие же молчаливо-эффективные рабочие отношения, какие были у меня с её предшественником. Мысленно отмечаю, что надо будет это выяснить.

— Дилан, это Финн. Он что-то вроде бродячего кота «Сити Роатс». Привыкнешь.

— Учту, — тихо смеётся она, убирая за ухо прядь волос, которая вечно выбивается из её маленького светлого хвостика. — Хочешь, я пойду протру столы?

— Было бы здорово, спасибо.

Как только она оказывается вне зоны слышимости, я наклоняюсь к стойке.

— Она симпатичная, да?

Дилан выше нас обоих, с тонкими чертами лица и карими глазами обрамлеными густыми ресницами, пока ещё не отягощёнными тяготами работы под началом Карла.