— Да.

Не знаю, зачем лгу, но кажется, он ждёт именно этого.

Я отчётливо помню, как отец заходил ночью в нашу с Максом комнату после 12-часовой смены в больнице, откидывал волосы с моего лица и шептал, что скучал. Или как годы спустя, когда я училась в университете, он звонил по FaceTime посреди моего киномарафона с Джози, просто чтобы рассказать о группе, которая мне понравится. Он всегда находил время.

— Я начал искать новую работу на конец контракта. Есть вариант в Сан-Франциско. Если возьмут, смогу видеться с отцом чаще.

— Это было бы здорово.

Хотя я не уверена. Я почти не знаю Финна, но чувствую, что нужно отвечать осторожно. Кажется, это правильные слова — его лицо освещается.

— Он классный. Мы скорее друзья, чем отец и сын. Ему просто плевать. — Он наклоняет голову, и солнце высвечивает рыжие пряди в его волосах. — Немного как ты.

Кажется, это комплимент, но что-то в этом режет слух. Обе его ноги теперь подрагивают, и я встаю, зная, что он последует за мной и немного успокоится на ходу.

— Ты не похож на него? — Чем больше я спрашиваю, тем меньше вопросов остаётся у него.

Он глубоко вдыхает и медленно выдыхает.

— В образе жизни — да. Но когда он уехал, то нашёл себя. То, чем должен был заниматься. — Мне слышится неозвученное: «И это было вдали от меня». — Я тоже хочу найти то, что по-настоящему моё.

— Поэтому ты так много переезжаешь. Ищешь.

— Наверное. — Он бросает мне виноватую улыбку, пока мы обходим фонтан.

Этот человек — загадка. Я ожидала открытой книги, но некоторые страницы он не хочет показывать. Может, даже сам их не читал.

— Надеюсь, ты найдёшь то, что ищешь. — Моя искренность удивляет даже меня, и я спешу разрядить обстановку. — Потому что тогда ты наконец оставишь меня в покое.

Он смеётся, и этот звук отзывается где-то глубоко внутри. Но тут на пути возникает шумная группа детей в ярко-оранжевом, и мы сворачиваем к каменным ступеням.

— Я исчезну раньше, чем ты заметишь, и останется лишь огромная дыра в твоём сердце.

— Чтобы до него добраться, тебе понадобится военная стратегия. Но попробуй.

На вершине лестницы нас встречают уличные артисты: живая статуя, художник, рисующий мелом на плитке, и парящий Йода, который всегда меня пугал.

— Это самое неприятное в Лондоне, — бросает Финн, оглядываясь на Йоду, чьи глаза провожают нас.

— Не привыкай слышать такое, — ворчу я, — но ты на самом деле прав.

Его рот от удивления буквально открывается, и я не могу сдержать смех, что, в свою очередь, снова вызывает у него такую улыбку, которую психиатры могли бы разливать по бутылкам как лекарство от сезонной депрессии. Я прохожу мимо, чтобы не видеть её.

Толпа у входа в Национальную галерею постепенно редеет, и мы присоединяемся к полукругу зрителей, наблюдающих за молодой уличной музыкантшей, исполняющей кавер на «I Wanna Dance with Somebody». Финн бросается вперёд, кидает купюру в открытый футляр от гитары и ставит нас прямо перед сценой. С другой стороны полукруга — та самая французская семья, и, поскольку публика здесь почти исключительно туристы, все вовлечены в происходящее. Слишком вовлечены.

— Даже не думай, — шипя предупреждаю я, когда Финн начинает покачивать плечами в такт. Он ничего не отвечает, только бросает в мою сторону этот опасный полуухмыляющийся взгляд. — Финн, клянусь, наша «дружба» висит на волоске.

Он делает крошечный шаг вперёд, в круг, и я шиплю:

— Ещё чуть-чуть — и я разорву наш договор, рассказав Джози про весь этот идиотский квест, в который влипла. Готова хоть тонну её жалости вытерпеть, лишь бы это прекратилось.

— Но ты не расскажешь, — говорит он, всё ещё глядя на музыкантшу, и в его голосе слышно самодовольство, — потому что знаешь: она права. Тебе нужно (осмелюсь даже сказать — хочется) выбираться чаще. А я — удобный, готовый, ограниченный по времени летний вариант.

Один из французских детей выходит вперёд и начинает танцевать — и этого достаточно. Финн одаривает меня ещё одной ухмылкой через плечо, и в следующий момент (что можно описать только как чистый ужас) он тоже шагает в центр круга.

И вот он, у входа в Национальную галерею, танцует.

Он, конечно, танцует плохо (надеюсь, он сам это понимает), но его безудержная энергия заразительна — ещё несколько человек присоединяются. А я застываю на месте, с макабрическим интересом наблюдая, как этот альтернативный Лондон разворачивается у меня перед глазами.

Финн подбадривает детей, орет слова песни с неприличным энтузиазмом и пускается в пляс с пожилым мужчиной на краю толпы. Мне хочется провалиться сквозь землю. Но когда мой потрясённый взгляд встречаются с его, он подмигивает — и я чувствую, как меня почти прорывает на улыбку. Остатки достоинства не позволяют ей появиться, и я беззвучно шевелю губами:

— Ненавижу это.

Он пожимает одним плечом:

— Я знаю.

Видимо, боги флешмобов решили подкинуть мне немного своего гипнотического дурмана, потому что на долю секунды я почти готова шагнуть вперёд и присоединиться. Неужели это было бы так ужасно?

Вдалеке мелькает Биг-Бен — и реальность накрывает меня. Разглядеть время на циферблате невозможно, так что я достаю телефон.

Чёрт.

Я выскальзываю из толпы и быстро пишу два сообщения:

Ава: О БОЖЕ, я реально худшая, прости-прости.

Ава: Буду через 10 минут.

Ловлю взгляд Финна, жестом показываю, что ухожу. Его улыбка меркнет, он пробирается сквозь толпу.

— Что случилось?

— Я совсем забыла про время и только сейчас поняла, что должна была уйти двадцать минут назад.

— А, ну да, конечно. — Он трясёт головой, будто выныривает из сна, и впервые за всё время говорит неуверенно: — Увидимся завтра?

— Ага, — бросаю я в ответ, уже направляясь к метро. Слишком тороплюсь, чтобы попрощаться как следует. Слишком боюсь потерять ещё секунду.

Авраам Линкольн к вашим услугам

Ава

— Колин! — голос моего брата проносится по залу Ватерлоо¹³, разнося мое самое заезженное прозвище и заставляя пару человек обернуться.

Прозвища, которые Макс мне придумывает, имеют свойство трансформироваться и обрастать новыми смыслами, словно снежный ком, катящийся с горы. Нынешний вариант — переосмысление того, что когда-то было Авраамом Линкольном.

— Прости, — встаю на цыпочки, чтобы обнять его, и вдыхаю знакомый цитрусовый запах его клетчатой рубашки — кажется, он не меняет гель для душа с подросткового возраста. Он задерживает объятия, сжимая меня, но я выскальзываю из его хватки. — Не могу поверить, что опоздала.

Его брови взлетают вверх, прячась за растрёпанными волосами.

— Серьёзно? Я — запросто.

— Очень смешно, — закатываю глаза. Пунктуальность — не моя сильная сторона, да и его тоже, но мне неприятно, что я не встретила его. Несколько лет назад я дала себе слово всегда быть рядом, когда он нуждается.

Пока мы идём, замечаю, что он не полностью опирается на правую ногу — давно не видела его таким. Почти незаметно, но я знаю его достаточно, чтобы понимать: обсуждать это он не захочет.

Вместо этого прикрываю глаза, будто от солнца:

— Ты всегда был таким высоким?

— А ты всегда была такой низкой?

— Прекрати, ты же знаешь, у меня комплекс из-за этого. — Я годами была выше него, вымахав до 179 см (полсантиметра важно!) раньше, чем одноклассники разобрались с Сантой. Но в пятнадцать Макс, кажется, просто вышел из своей комнаты — и внезапно стал под два метра.

— Как поездка? — Около часа на поезде — и ты в ничем не примечательном городке Кента, где мы выросли: с обшарпанной главной улицей, любопытными соседями и кучей пабов «Spoons» в радиусе мили. Макс всегда казался для него слишком большим, поэтому, наверное, так часто уезжал.

— Пусто, слава богу. Захватил место у столика и доделал монтаж. — Он ловко уворачивается от мужчины, мчащегося на свой поезд, и смотрит на меня сверху вниз. — Кстати, мама с папой передают привет. Хотя ты и так знаешь. И папа просил сказать, что наконец разобрался со Spotify, так что сбрось ему тот плейлист, о котором говорила.