Мы проезжаем мимо Tesco Express, где были на днях, но мой лимит фактов уже исчерпан — я потратила его на историю про статую дракона.

— Э-э...Флит-стрит существует со времен Римской империи.

— Недостаточно интересно. — Он качает головой, но все же достаточно увлечен, чтобы сделать фото через окно. — Я здесь никогда не был. Давай что-нибудь драматичное.

Я оглядываюсь и указываю налево.

— Однажды я споткнулась там о сыпучую тротуарную плитку и пережила самое медленное и унизительное падение в истории человечества.

— Травмы?

— Только моральные.

— Сочувствую.

— Врешь. — Поправляю хвост и спрашиваю: — Ты правда никогда тут не бывал?

— Если честно, я ужасно не люблю туристические штуки. Поэтому, — он размахивает телефоном, — список желаний.

Пока автобус медленно движется по Стрэнду, я делюсь с Финном случайными фактами из своей жизни, показывая на все, что вспомню.

— Пару лет назад я смотрела там «Мамму Mia!» с родителями и братом, и мама плакала во время «Dancing Queen».

— Это трогательная песня.

Он пожимает плечами.

— А еще я сильно напилась на свидании в одном коктейль-баре вон там, — указываю на переулок, — и ушла с мужиком по имени Гарольд.

Он резко поворачивается ко мне, и один непослушный локон падает ему на лоб.

— Гарольд? Он что, сбежал из дома престарелых?

— У него была вечеринка по случаю выхода на пенсию, — парирую я. — Боже, ты бы видел, как он двигал бедрами. Наверное, в шестидесятые он сводил женщин с ума.

— Любопытно. Это твой обычный тип? Старички?

— Переживаешь, что не подходишь?

— Ну, если единственная причина, по которой ты меня отвергнешь, — это то, что я еще не на пенсии, то я справлюсь. — Он делает глоток кофе, не отрывая от меня глаз.

— Мне нравится, что ты думаешь, будто это единственная причина, — говорю я, отводя взгляд к лобовому стеклу, и тут замечаю, где мы.

— Черт, нам нужно выходить. — Я вскакиваю и без зазрения совести пару раз подряд нажимаю кнопку остановки, мысленно извиняясь перед водителем. К счастью, он, видимо, в хорошем настроении, потому что открывает двери сразу после того, как закрыл их для предыдущих пассажиров, и мы вываливаемся на тротуар.

Переходя дорогу, Финн игриво возвращается к нашему разговору.

— Если не пенсия, то почему бы ты меня отвергла? Ударь по моему самолюбию, пожалуйста. Я это обожаю. — Он чуть не сталкивается с прохожим, извиняясь раз восемь больше, чем нужно.

Не думаю, что ему нужно знать всю правду.

— Потому что, — делаю жест в его сторону, — ты физически неспособен пройти и метра, не ввязавшись с кем-нибудь в оживленную беседу.

— Ты думаешь, я увлекательный? — Он смотрит на меня с такой сияющей улыбкой, что мне хочется прищуриться.

— Не знаю, заметил ли ты, но мой уровень энтузиазма обычно ниже твоего.

— А я-то думал, твой невозмутимый тон и каменное лицо — это просто маска.

— Ты — воплощение жизнерадостности.

Блеск в его глазах создает впечатление, что он вечно находится в трех секундах от того, чтобы либо выдать секрет, либо запеть.

— Возможно, тебя удивит, но меня уже не в первый раз называют «живчиком». — Его руки болтаются при ходьбе, будто стремятся ощутить как можно больше окружающего мира. — Еще часто говорят «энергичный». Иногда «оживленный». — Его отвлекает красная телефонная будка, и он указывает на нее с надеждой. — Может, зайти?

— Конечно, — поддерживаю я. — Если тебе хочется подхватить все болезни, которые только есть в этом городе, вдыхая аромат застоявшейся мочи, тогда да, заходи в будку, Финн.

— Если бы моча была свежая, я бы зашел, — понижает голос он, проходя мимо (к счастью, не открывая дверь и не выпуская наружу все ужасы внутри). — А что говорят о тебе?

— Что я людоедка, наверное?

— А я всегда любил Шрека, — рассеянно замечает он.

Прежде чем я успеваю переварить его слова, мы оказываемся на месте.

«Забраться на львов на Трафальгарской площади» было в списке Финна, и я решила, что сегодня у нас как раз хватит на это времени перед моим уходом.

— Львы. К твоим услугам.

Мы пробираемся сквозь толпы туристов к четырем бронзовым львам, возлежащим на массивных каменных постаментах в нескольких метрах от земли.

— У меня для тебя еще один забавный факт, — говорю я, и Финн снова обращает на меня внимание. — По легенде, эти львы проснутся, когда Биг Бен пробьет тринадцать раз.

— Вот это уже похоже на забавные факты, — он указывает на льва ближе к нам, где двое детей позируют для фото, а их мама стоит с коляской.

Пока мы ждем, пока они закончат, я вспоминаю фотографию, где мы с Максом в детстве сидим на этих львах: он вот-вот упадет, а я изо всех сил стараюсь его удержать. Это было в те беззаботные летние каникулы, когда, едва открыв глаза, чувствуешь, как перед тобой раскрывается целый мир, наполненный солнцем, теплом и волшебством. Тогда счастье казалось чем-то само собой разумеющимся.

Смех детей вырывает меня из воспоминаний: они визжат на высоких нотах по-французски, пытаясь слезть со льва. Старшая сестра легко соскальзывает и бежит к матери, а младший мальчик замирает, не зная, куда поставить руки и ноги, осознав, как высоко он забрался. Прежде чем его мать замечает его затруднение, Финн подходит к нему.

— Tu veux un coup de main?¹² — мягко спрашивает он, предлагая руку и плечо в качестве опоры.

Когда мальчик возвращается к семье, я спрашиваю:

— Сколько языков ты знаешь?

— Несколько, — уклончиво отвечает он, направляясь к задней части льва. Но, словно почувствовав моё недовольство его ответом, оборачивается и продолжает: — Обычно говорю «четыре». Но точно не знаю. Отец говорил со мной по-гречески, датский был одним из первых языков, но я не уверен, сколько помню. Потом я жил во франкоязычных странах, а остальные языки как-то подхватывал за годы — в основном из школьной программы, но не знаю, считать ли их. Некоторые до сих пор где-то в голове и иногда вылезают. Особенно когда пьян. В пьяном состоянии я говорю на десяти языках.

Я обдумываю это. Не могу представить, как можно знать столько языков отрывками, что даже не помнишь точное количество.

Он подходит ко льву сзади, использует хвост как опору и взбирается с неожиданной грацией для человека, карабкающегося на гигантскую бронзовую статую. Устроившись, он сидит, болтая ногами, и смотрит на Трафальгарскую площадь, где люди толпятся у фонтанов.

— Ты же понимаешь, что ведешь себя как ребенок? — кричу я ему.

— У мужчин две главные страсти в жизни: копать ямы и залезать на вещи. Не отнимай у меня это.

Я подхожу ближе.

— Ну и как ощущения?

— По-королевски, — отвечает он, свысока кивая, затем грациозно сползает. — Стояло ли это места в списке желаний?

— Абсолютно. — Он поправляет рукава и отряхивает брюки, будто не взбирался только что на статую. — Ты тоже залезешь?

— Хорошая шутка.

Я отхожу, и лев тут же оккупирует семья, терпеливо ждавшая нашей ухода. Финн пожимает плечами, и мы идем через площадь, где наглые голуби пролетают опасно близко к головам, затем садимся на каменный бортик фонтана. Не хотелось бы знать, что плавает в этой воде, но Финн храбро (или глупо) опускает в неё руку.

Его взгляд приковывает мать с сыном, проходящие мимо в приступе смеха.

— Ты близок с матерью?

— Стараюсь. Но мы живём на разных континентах, и созвониться или встретиться сложно. Она вечно занята. — Он отводит взгляд и добавляет: — Всегда была.

— Тебя это беспокоит? — осторожно спрашиваю я.

— Я привык. — Он моргает, словно удивлён собственным словам, и начинает трясти ногой.

— А отец?

— С ним тоже не получается общаться так часто, как хотелось бы. Он тоже вечно занят. Продал свою первую компанию, теперь высокопоставленный чиновник в организации по устойчивым технологиям. — Он говорит об отце быстро, будто пытается что-то доказать. — Оба родителя посвятили себя карьере. Думаю, это здорово, когда у родителей есть своя жизнь, а не только дети.