Мы выбираемся из воды последними. В очереди к раздевалкам, с сумками через плечо, я стараюсь не смотреть на неё слишком пристально — но не могу. Её губы слегка поджаты, как всегда, грудь розовеет от солнца, а волосы собраны в нетипичный для неё пучок, с прядями, прилипшими к шее.

— Как думаешь, о чём они? — кивает она в сторону кафе, куда Жюльен, Джози и Алина отправились за мороженым.

Если она заметила мой взгляд, то не подаёт вида.

Я думаю солгать, но решаюсь на правду.

— О том, спим ли мы тайком.

Она медленно кивает.

— И к какому выводу они пришли?

— Что спим. Ну, Жюльен точно так думает. Уверен, он мне не верит.

— Почему?

«Потому что я вставляю твоё имя в разговоры так часто, что уже сам себе надоел».

— Потому что мы много времени проводим вместе, — говорю вместо этого.

— И всё?

Мы продвигаемся вперёд в очереди, и она распускает волосы, чтобы собрать их снова — делает так, когда думает.

— Нет, не всё.

Жара вытягивает из меня правду, и я выдаю ту её часть, что не спугнёт её.

— Потому что ты идеально в моём вкусе, как Жюльену хорошо известно.

Солнце прячется за облако, а в её глазах вспыхивает любопытство.

— И какой у тебя вкус?

Какой у меня вкус? Умная, уверенная, красивая, с корнями, которые держат её на месте и связывают с теми, кого она любит, — так, как я, кажется, не умею.

— Наглая, слегка грубоватая, вечно балансирует между «терплю тебя» и «сброшу с моста».

Она тихо смеётся, и мне хочется вытянуть из неё настоящий смех — редкий, безудержный, преображающий всё её лицо.

— А, ну и чёлка. Исторически у меня слабость к чёлкам.

Вот он — её смех, сбрасывающий с плеч все её обычные тяготы. Я почти не хочу перекрывать его своим, но не могу удержаться, и наши смехи сливаются, как два инструмента в симфонии.

Когда она замолкает, на её губах остаётся улыбка.

— Не знала, что десять сантиметров волос могут так на кого-то влиять.

— Ты понятия не имеешь.

Я говорю это в шутку, но правда в том, что каждая её частица действует на меня. И я слишком слаб, чтобы просто уйти.

Если смотреть — преступление, заприте меня

Ава

Августовское солнце палит Финна и меня в очереди к раздевалкам. Я щурюсь, бросая взгляд в его сторону, и он без слов встаёт так, чтобы заслонить меня от солнца.

Когда сетчатка перестаёт гореть, я позволяю глазам задержаться на его фигуре, обёрнутой полотенцем. Загорелые плечи, те самые руки, что легко подняли его из воды, мокрые локоны, с которых стекают сверкающие капли на грудь.

— Всё в порядке?

Я резко поднимаю голову и встречаю его взгляд. В глазах — привычная игривость, но за ней тлеет что-то ещё. Всё нормально. Он привлекательный мужчина, и я имею право смотреть. Но это не значит, что я хочу, чтобы он замечал это.

— Ты что, напрягаешь мышцы? — парирую я, стараясь смотреть прямо.

Уголок его рта вздрагивает в усмешке.

— Возможно.

Пытаясь переключить мысли, я резко меняю тему:

— Погоди, как твоё вчерашнее собеседование? Я хотела написать.

Мы продвигаемся вперёд в очереди, и он продолжает прикрывать меня от солнца.

— Честно? — Прядь волос падает ему на лоб, и он отбрасывает её назад. — Не хочу сглазить, но они практически сказали, что возьмут. Остались формальности, но окончательный ответ будет через две недели.

Финн редко бывает застенчивым, но когда он безуспешно пытается подавить улыбку, мою грудь распирает гордость за него. Но есть ещё что-то, чего я не могу определить. Я отбрасываю это и говорю:

— Говорила же, что ты справишься.

Он бросает мне улыбку, словно это секрет.

— Кажется, всё складывается. С работой, с приездом отца... — Он сжимает руки. — Надеюсь, этот шаг сблизит нас.

— Ты правда хочешь, чтобы он гордился тобой. — Будь у меня такой сын, как Финн, я бы гордилась им уже по умолчанию. Немногие светятся так ярко, что начинаешь верить: их света хватит, чтобы осветить дорогу и тебе.

— Наверное. — Он пожимает плечами и отводит взгляд, а с его локона на плечо скатывается капля воды. Я слежу, как она медленно стекает по торсу, пока не исчезает в полотенце, и в животе разливается тепло, будто падающее вместе с ней.

В дальнем конце ряда освобождается кабинка, и мы направляемся к ней. На мгновение, глупое и мимолётное, я представляю, как Финн заходит туда со мной. Вместо этого он прочищает горло и говорит:

— Я посторожу у двери.

— Можешь идти первым.

— Ты уже обгораешь. Я потерплю. — Он указывает на мою грудь с невозмутимым лицом, и, опустив взгляд, я вижу, что кожа покраснела там, где ткань стёрла солнцезащитный крем. Я неубедительно говорю себе, что он просто заботится, и у его взгляда не было скрытых мотивов. А потом, поправляя купальник и замечая, как его глаза следят за движением, я делаю вид, что не вижу и этого.

Он тихо замечает:

— Вообще-то, мне сейчас идёт этот тога-стиль.

Я снова рискую взглянуть на его торс. Да, пожалуй, идёт.

Соберись, Ава. Ты скоро идёшь на лёгкое, приятное свидание с мужчиной, который остаётся в Лондоне и не переворачивает все твои мысли с ног на голову.

В кабинке я с трудом отдираю ткань, прилипшую к влажной коже, и следующие несколько минут стараюсь не вздрагивать от ледяного прикосновения кафеля. Когда я почти закончила, телефон вибрирует: новое сообщение от моего свидания, Джейкоба, с вопросом, всё ли ещё в силе. Он кажется дружелюбным, вежливым и милым. И пока что мне удаётся убедительно изображать того же.

Я отправляю ответ, открывая дверь.

— Ты выглядишь очень... — Взгляд Финна застревает на каждом изгибе, где новые шорты и топ идеально облегают моё тело, и я чувствую себя более обнажённой, чем в купальнике. Он моргает, будто прогоняя образ, и заканчивает: — Спортивно.

— Это новый комплект. — Мы меняемся местами, и он прикрывает дверь, пока я говорю: — Потом иду в спортзал.

Звук его полотенца, скользящего по коже, странно будоражит нервы, и он спрашивает:

— Я думал, спортзал против твоих убеждений?

— Так и есть. — Когда его плавки с тихим шорохом падают на пол, и я осознаю, что это значит, мысли путаются, словно я бреду сквозь густую грязь. — Но у меня свидание, о котором я вчера говорила. — По ту сторону двери движение затихает. Несколько секунд тишины, прежде чем я добавляю: — Джейкоб увлекается скалолазанием, или боулдерингом, или как там это называется, и я присоединюсь.

— Когда ты говорила, что хочешь проявить интерес к его хобби, я не думал, что ты имела в виду лазанье. — Он снова начинает двигаться. — Говорю с добром: удачи.

Я утыкаюсь лбом в стену со смехом, даже не пытаясь изобразить обиду.

— Она мне нужна. Больше для поддержания этой новой личности, чем для имитации спортивности. И это о многом говорит.

— Например?

— Я была крайне вежливой и покладистой с ним, и мне нужно продолжать в том же духе.

— Я говорил: не надо притворяться. — С той стороны слышится звук застёжки-молнии. — Мягкость и вежливость не сработают.

— А я говорила, что хочу чего-то простого. Без драмы. Хочу посмотреть, на что способна, если расслаблюсь, а в данном случае расслабиться значит притвориться. Кто знает, может, если долго изображать, я навсегда стану милой Авой.

Я улыбаюсь, но дверь открывается, и Финн будто натягивается, как струна. Лоб в морщинах, губы сжаты, плечи напряжены, когда он смотрит на меня.

— Перестань, — тихо говорит он. — Всё в тебе так, как должно быть. Я уверен.

Его внезапная серьёзность выбивает меня из колеи. Она и притягивает, и отталкивает одновременно, будто выбрасывает в космос, перегружая тело. Мне не нравится, как напряглись его черты, и я позволяю моменту растянуться между нами, пока он не уляжется.