Оставшуюся часть дня Радим посвятил приведению складня от Гефеста в рабочее состояние, запитать руны — дело непростое, но он справился, и даже осталась половина резерва, как раз хватит на сегодняшнюю ночь.

К вечеру отдел опустел. На первом этаже скучал дежурный, на втором в кабинете гоняли чаи ночной следак и один из штурмовиков, на третьем над бутылкой коньяка коротали время два полковника.

Зазвонил рабочий телефон, на котором высветился номер Жданова.

— Пора, — произнес Лихач, и тут же повесил трубку.

Радим раздавил в бездымной пепельнице окурок и поднялся, ему предстояло пройти последнюю дорогу, сыскарем был, охотником был, остался путь палача.

Каменный мешок в подвале, толстая цементная шуба на стенах, тусклая лампа под потолком. Света от нее так мало, что небольшое помещение потонуло в сумерках. В коробке всего несколько предметов — стол, на нем пепельница, три стула, два из которых сейчас заняты Старостиным и Ждановым, и последней самой главной вещью в этом каменном мешке, было большое старинное мутное зеркало у дальней стены.

— Готов? — спросил Альберт, поднимаясь ему навстречу.

— Пока готов, — ответил Радим. — Ничего не ощущаю, ни страха, ни робости, ни подъема, ничего, пусто в груди, только желание покончить с этим побыстрее.

— Это хорошо, — кивнул Старостин. — А то видал я таких, которых трясло от возбуждения, они возвращались опьяненные силой. Одного такого я убил лично, шесть лет тому назад, в истории страны он остался, как призрачный убийца.

— Неужели, — опешил Вяземский, — сотрудник отдела — убийца двадцати трех женщин?

— Да, бывает такое, — подтвердил Сергей Витальевич. — Мы — тоже люди, и люди не идеальные, и нам дается сила, некоторых она развращает, превращая в чудовищ. Не становись чудовищем, Дикий, иначе я или кто-то из зеркальщиков придет за тобой. Но хватит о прошлом, пора о будущем, надо закончить начатое тобой. — Он кивнул в сторону зеркала палача. — Протокол ты знаешь, действуй.

Радим кивнул и принялся рисовать руну поиска. Зеркала помнят все, это огромная сеть, которая способна найти кого угодно, если, конечно, он не укрыт руной. Вот и сейчас Радим, активировав символ, приложил к нему фотографию Матильды Генриховны Шмидт, при этом он в голове держал дом, в котором она проживала, чтобы сократить время и район. Минут пять ничего не происходило, и зеркало показывало только бетонную коробку под отделом и трех человек — двое сидели за столом и Радим прямо перед зеркалом.

Изображение дрогнуло, исчез подвал с бетонной шубой на стенах, и вместо мрачной камеры в стекле теперь отражалась большая роскошная кичевая спальня с люстрой, лепниной, барельефом над большой, двуспальной, кроватью, хотя там можно спокойно еще пару человек разметить. Зеркало было вделано в гигантский угловой шкаф, так Радим смотрел на спящую Матильду Генриховну Шмидт, вдову владельца завода по изготовлению всякой нужной пластиковой фигни, чуть под углом. Женщина спала не одна, рядом с ней лежал смуглый брюнет с идеальным телом младше ее минимум вдвое. Но Радима он не волновал, руны решат эту проблему.

Вяземский прихватил с собой заключение тройки и принялся рисовать руну пути, вторую за день, но резерв позволял, так что, он не беспокоился застрять с той стороны, да и не займет это много времени, так пара минут. Вспышка золотом, подтверждающая активацию символа перехода и подернувшее рябью стекло, и Радим, применив руну сокрытия, решительно шагнул на ту сторону. Никто не проснулся при его появлении, жеребчик спал, очень мило и трогательно, сунув себе ладошку под щеку. Радим создал руну покоя и накинул на него, теперь до утра будет сопеть в две дырки, и близкий ядерный взрыв не разбудит. Далее он обошел комнату и начертил символ тишины, теперь никто ничего не услышит. Сокрытие он снимать не стал, это одна из частей протокола. Просто один раз сотрудник налетел, оказалось, что в спальне стояла шпионская камера, и потребовалось много сил, чтобы замять случившееся. Да и пугались приговоренные голоса из пустоты куда сильнее, чем появившегося в спальне мужика.

Радим подошел к спящей женщине и, склонившись к самому уху, скомандовал:

— Проснись!

Женщина резко открыла глаза и уставилась в темноту.

— Кто здесь? — сев, поинтересовалась мать Роберта, потом толкнула в плечо любовника. — Давидик, ты что ли шутишь?

— Не он, — отозвалась пустота.

Глаза Матильды расширились от ужаса.

— Ааааа, — заорала она во всю глотку. — Не надо, не трогай, я все отдам. Давидик, здесь кто-то есть, просыпайся. — Она начала пихать спящего, но с таким успехом можно толкать локомотив, обессмысленное занятие.

— Бесполезно, — ответила пустота, — он будет спать крепко до самого утра. А теперь замолчи и слушай.

Женщина захлопнула рот и уставилась в пустоту, видимо, пришла к выводу, что, если с ней пока ничего плохого не делают, то можно и послушать странного невидимку.

— Матильда Генриховна Шмидт, вы виновны в убийстве своего мужа, Эдуарда Карловича Шмидта, и его любовницы, Мирошиной Ольги Андреевны. Вы виновны в покушении на убийство своей невестки, Натальи Александровны Шмидт. Вы вступили в сговор с зеркальной ведьмой Анеей, заплатив ей деньги за смерть вышеуказанных людей. Тройкой особого отдела вы проговаривайтесь к смерти. Вам есть, что сказать в свою защиту?

— Я делала то, что должно! — неожиданно твердо и зло процедила сквозь зубы Матильда. — Эта дрянь погубит Роберта, а муж мой едва не пустил нас по миру из-за блядины. Так что, да, я их убила. Да, я платила ведьме, зеркальной, иль еще какой, без понятия, но я сделала, что должно.

Радим на этот монолог ничего не ответил, он молча сотворил руну боли, прямо на лбу Матильды, и в считанные секунды напитал ее. Спазм, и женщина замертво падает на подушки. Завтра врач разведет руками, скажет аневризма, и дело закроют. Вяземский, на всякий случай, проверил пульс и, развернувшись, ушел в зеркало, чтобы через минуту выйти в бетонном подвале, расположенном под зданием особого отдела.

— Почему ты не стал читать протокол? — поинтересовался Старостин, разливая по рюмкам коньяк. — Ты все верно сказал, но отошел от протокола.

— Он очень сухой, — ответил Радим, — а вы знаете, я очень не люблю всю эту официальщину. Поэтому, несмотря на отличный коллектив, не пойду работать в отдел. Я не хочу носить целый день пингвиний костюм, не хочу вставать по часам на работу, да много чего не хочу.

— За вольного ходока Радима Мироновича Вяземского, — поднимаясь и воздев над столом стопку, провозгласил полковник Старостин. — Твое обучение официально закончено.

Радим и полковник Жданов тоже поднялись, и три рюмки столкнулись в воздухе.

— Поздравляю, лейтенант, ты больше не стажер, — произнес Альберт, пожимая Радиму руку. — Мне очень понравилось с тобой работать. Надеюсь, я выполнил свой долг учителя и наставника.

— Полностью, — беря бутылку и наполняя стопки заново, ответил Радим. — За вас, Альберт Романович, пусть ваши зеркала ведут только в чистые комнаты.

— Спасибо, ученик, — растрогался полковник и опрокинул стопку. — И откуда ты только это напутствие выкопал? Сто лет не слышал.

— Так, в столетнем дневнике ходока Мирона Золотарева и вычитал. Жил он до революции, служил в надзоре и сожительствовал с зеркальной ведьмой, даже ребеночка с ней прижил.

— А, помню, — кивнул Лихач, — читал его.

Старостин снова наполнил рюмки и молча поднялся. Радим последовал его примеру, как и Жданов. Ровно минуту постояли в мертвой тишине, выпили, помянув разом всех зеркальщиков, вольных или на государевой службе, что сложили головы за века существования отдела.

— Как ты себя чувствуешь? — после того, как бутылка опустела, спросил Старостин, внимательно глядя в глаза Радиму, и взгляд его был абсолютно трезвым.

— Все хорошо, Сергей Витальевич, — слегка дернув щекой, ответил Вяземский. — Я сделал то, что должно, и нет у меня желания ходить по ночам, убивать людей, не чувствую я вкуса к этому. Но если придется, казню снова, таков мой путь. Как сказала покойная зеркальная ведьма, я — страж, сыскарь, охотник и палач.