Моё ядро пульсировало.

Я сосредоточился.

Тридцать пять процентов первородной воли собрались в одну точку. Не в ладони, не в голове, а в ядре. И из этой точки я выпустил сигнал.

Не импульс силы и не волну давления. Приказ. Телепатический, абсолютный, несущий в себе вес, который не оставлял места для интерпретации. Он прошёл сквозь бетон и камень, сквозь землю и воду, сквозь антимагические экраны и артефактные барьеры, игнорируя их, как свет игнорирует стекло. Он дошёл до каждого существа с ядром гиганта на этом острове.

Ошейники лопались тысячами. Артефакты контроля, которые люди строили годами, совершенствовали, калибровали, тратили целые состояния, рассыпались одновременно, по всему острову, в подвалах Змеевых, в бункерах военных, в лабораториях СКА, везде, где держали Изменённых.

Приказ был простым.

Я ваш новый хозяин. Я ваш лидер на этом острове. Подчиняйтесь.

И остров замер на мгновение. Одно короткое мгновение абсолютной тишины, после которого всё изменится и не вернётся к тому, что было.

Я стоял в пепле Николая Медведева, в руинах его дома, в центре его уничтоженного мира, и чувствовал, как тысячи огоньков по всему острову меняют цвет, один за другим, принимая нового хозяина.

Я вышел из парадных дверей особняка Медведевых в ночь, которая больше не принадлежала людям.

Тридцать пять процентов силы Титана не были количеством. Они были качеством, и разницу между тем, что было до, и тем, что стало после, я ощутил с первым шагом по каменным ступеням крыльца.

Пространство вокруг меня изменилось. Ни метафорически, ни образно, а физически, на уровне, который люди этого мира объяснили бы искажением магического поля, а я объяснял проще: моя масса стала другой. Не масса тела, а масса присутствия, тот невидимый отпечаток, который Титан оставляет в ткани мира просто тем, что существует.

Мелкие камни на подъездной дорожке дрожали, когда моя нога опускалась рядом. Не от удара, а от того, что гравитация в радиусе нескольких метров от меня стала неравномерной, с тем лёгким перекосом, который заставлял мелкие предметы подрагивать и смещаться к центру искажения. Пыль с разрушенных стен особняка поднималась в воздух и зависала на уровне моих плеч, образуя тонкий шлейф, который тянулся за мной, как хвост кометы, медленно оседая в тех местах, где я уже прошёл.

Ворота поместья были сорваны с петель ещё во время штурма. За ними начинался район Зелёного пояса, и сейчас этот район умирал. Три особняка через дорогу горели с разной степенью интенсивности. Ближний полыхал целиком, и огонь выходил из окон второго этажа горизонтальными языками, потому что внутри что-то создавало тягу. Средний дымился с крыши, без открытого пламени, но с тем густым чёрным дымом, который бывает, когда горят химикаты или артефакты. Дальний стоял тёмный, с распахнутыми воротами и несколькими телами на подъездной дорожке, которые никто не убрал.

Я шёл по центру улицы, потому что тротуары были завалены обломками декоративной ограды и перевёрнутой каретой, лошади от которой ушли. Мои Изменённые расходились в разные стороны, те, что участвовали в штурме поместья, уже получили новые координаты через ментальную сеть и двигались к точке сбора другими путями. Несколько Серых ушли по параллельной улице, их тяжёлые шаги отдавались вибрацией, которую я чувствовал через подошвы. Зелёные полезли по крышам. Красные двинулись через парк, который разделял кварталы.

Мне не нужна была свита.

Человек выбежал из переулка в тридцати метрах впереди. Мужчина средних лет, дорогая одежда, разорванная у ворота, на лице кровь, не своя. Он бежал тяжело, с хрипом, и когда вошёл в зону моего присутствия, его ноги подломились сами. Не от усталости, а от того, что тело отреагировало на давление тридцати пяти процентов раньше, чем сознание успело понять, что происходит.

Мужчина упал на колени, потом на бок, зажал уши руками и начал кричать. Тонко, пронзительно, с тем надрывом, который бывает у людей, когда организм сталкивается с чем-то, для чего у него нет категории и единственный доступный ответ — паника.

Я прошёл мимо, не замедлив шаг. Его крик остался позади и стих, когда расстояние между нами стало достаточным, чтобы давление ослабло.

Раньше мне приходилось пробуждать силу Титана, направлять её, держать на поводке, как зверя, которого выпускают из клетки по необходимости. Теперь поводка не было. Тридцать пять процентов работали постоянно, фоном, без моего участия. Единое ядро в позвоночнике пульсировало ровно и мощно, и от каждого его удара расходилась волна, которую я не мог сжать, спрятать или приглушить. Мне не хватало контроля над новым объёмом. Это было как дышать: можно задержать дыхание на минуту, но нельзя перестать дышать совсем, потому что тело откажется подчиняться.

Ещё одна женщина на перекрёстке. Стояла у фонарного столба, прижимала к груди ребёнка, завёрнутого в одеяло. Когда я появился в поле зрения, она не упала, но побелела, прижалась спиной к столбу и зажмурилась. Ребёнок заплакал. Тонкий, надсадный крик, который пробивался сквозь одеяло и сквозь давление моей ауры, упрямый, как всё, что ещё не научилось бояться по-настоящему.

Я свернул на соседнюю улицу, чтобы обойти их.

Город горел фрагментами. Не целиком, а точечно, в тех местах, где Изменённые вырвались из-под контроля и столкнулись с охраной. Через ментальную сеть я видел всё это одновременно, как карту с живыми маркерами. На северо-востоке, в районе казарм СКА, три мощных огонька рвались наружу через бетонные стены, и магические барьеры вокруг здания мигали, теряя стабильность под напором тварей, которые час назад были собственностью этих самых казарм. На западе, ближе к порту, стая из двенадцати Луркеров двигалась по улице компактной группой, и каждый встречный патруль, который пытался их остановить, превращался в красное пятно на моей ментальной карте.

Вой сирен перекрывал всё. Протяжный, многоголосый, с той надрывной частотой, которая означала высший уровень тревоги. Кто-то из операторов пытался координировать оборону через кристаллы связи, и обрывки переговоров просачивались через помехи. Я не прислушивался. Их слова были шумом мира, который уже не имел значения.

Вход в канализацию нашёлся в двух кварталах от Зелёного пояса, в технической нише за рядом складских помещений. Чугунный люк, который мои Луркеры когда-то приспособили для быстрого спуска, лежал сдвинутым, и из отверстия шёл тёплый, влажный воздух подземелий. Я спустился по скобам, чувствуя, как давление моей ауры уходит в бетонные стены коллектора и заставляет их вибрировать мелкой дрожью, от которой с потолка сыпалась крошка.

Путь до гнезда занял сорок минут. Тоннели были знакомыми, каждый поворот, каждое разветвление, каждая ниша. Оставшиеся Луркеры вжимались в стены при моём приближении. Не прятались, а именно вжимались, сливаясь с камнем и бетоном, становясь частью поверхности.

Я дошёл до развилки, за которой начинался наш сектор, и почувствовал их раньше, чем увидел. Борис и Василиса, два тяжёлых пульса, знакомых и устойчивых, но теперь окрашенных чем-то новым. Если раньше я чувствовал их присутствие как факт, то теперь я чувствовал их состояние: напряжение, тревогу и глубоко запрятанный страх, который они сами, возможно, не осознавали.

Повернул за угол и вошёл в главный зал гнезда.

Борис лежал на полу. Лежал, распластавшись на бетоне, с вытянутыми вперёд лапами и прижатой к полу головой. Его массивное тело, которое весило больше тонны и на которое без эффекта не действовала магия девятого ранга, дрожало мелкой, непрерывной дрожью. Хитиновые пластины на спине ходили ходуном, приподнимаясь и опускаясь, как жабры у рыбы, выброшенной на берег.

Василиса была рядом, в трёх метрах от него. Тоже на полу, на боку, с подогнутыми конечностями. Её глаза были открыты, и в них стояло то выражение, которого я никогда раньше у неё не видел. Не злость, не боевая готовность, не холодный расчёт, а чистый, первобытный ужас. Она пыталась поднять голову, когда услышала мои шаги, и не смогла. Мышцы шеи напряглись, хитин заскрипел, но давление, которое исходило от меня фоном, постоянным, неконтролируемым потоком, не давало ей оторваться от пола.