Он стоял в дверном проёме, высокий, тёмный, угрожающий, будто сам дьявол.

— Последний шанс, Лилу, — начал он — Что было в записке?

Я прикусила губу, сжав кулаки. Он не дождётся от меня ответа.

Эмир усмехнулся, качая головой.

— Ладно. Значит, мы сделаем это по-другому.

Он прикрепил факел к стене, озаряя тусклым светом тёмное помещение, и шагнул ко мне. Я не выдержала и отшатнулась к стене.

— Останься на месте, детка, — его голос прозвучал как предостережение.

Но я не могла. Я знала, что будет больно. Знала, что он не остановится, пока не получит того, что хочет.

Выхода не было.

— Раздевайся. Сними с себя одежду! — приказал он, и в его голосе не было ни капли терпения.

Я сидела, не двигаясь. Знала: если ослушаюсь, он причинит мне боль. Я глубоко вдохнула, заставляя себя подняться, и, дрожащими пальцами ухватившись за подол платья, начала стягивать его через голову.

Он молча следил за мной, а в его взгляде отражалось то, чего я боялась больше всего.

— Поторопись! — рявкнул он. — Моё терпение не бесконечно!

Я осталась в одном чёрном нижнем белье, сжимая руки в кулаки, словно это могло хоть как-то защитить меня. Слёзы текли по щекам, но я даже не пыталась их смахнуть.

Эмир шагнул ближе. Его тяжёлый, жадный взгляд медленно скользил по моему телу — от груди к талии, от талии к изгибам бёдер. Он провёл холодным пальцем по ключице, затем ниже, обрисовывая контуры моего тела с пугающей медлительностью.

— Как жаль изуродовать такую красоту, Лилу, — прошептал он. — Спрошу в последний раз: что было в записке?

Я закрыла глаза. Я не могла сказать. Если раскрою ему правду, жизни Аспера, Шарлин и даже моих сестёр окажутся под угрозой. Мне нужно было выиграть время. Нужно было дать им шанс уйти как можно дальше.

— Не скажу, — прошептала я.

Громкий удар обрушился на меня, отбросив в сторону. Острая вспышка боли пронзила голову, и я вскрикнула. Мир перед глазами поплыл, а вкус крови наполнил рот. Я упала на пол хватаясь за голову.

— Чёртова сука! — взревел он. — Какого чёрта я с тобой нянчусь⁈ Я растопчу тебя, Лилу. Просто размажу.

Но я уже почти не слышала его. Единственное, что имело значение — продержаться ещё немного. Чуть-чуть дольше…

Я слышала его тяжёлое дыхание. Он ходил по комнате, его шаги звучали глухо, отдаваясь эхом от каменных стен. Я лежала на холодном полу, едва чувствуя своё тело. Боль накрыла меня волнами, пронзая каждую клетку, не оставляя сил даже на то, чтобы пошевелиться.

Эмир с силой упёрся руками в стену, его плечи поднимались и опускались в бешеном ритме. Он пытался взять себя в руки, но я знала — это ненадолго.

— Дура! — снова взревел он, его голос срывался на гневный рык. — Ты сама вынуждаешь меня причинять тебе боль! Ты хоть понимаешь это⁈

Он резко развернулся, и его тяжёлые шаги зазвучали ближе.

— Неужели так сложно быть послушной⁈

Я не отвечала. Даже если бы хотела, не смогла бы. Губы горели, из разбитого рта сочилась кровь. Я зажмурилась, пытаясь собраться с мыслями, но всё вокруг было мутным, расплывалось перед глазами, как в дурном сне.

— Я старался, чёрт возьми! — его голос снова взметнулся вверх, полыхая злостью. — Я пытался быть с тобой нормальным, терпел твои выходки, закрывал глаза на твоё упрямство!

Он сделал ещё шаг ближе, и я услышала, как его дыхание участилось.

— Ни один король не потерпел бы того, что терплю я от тебя, слышишь? Ни. Один. Даже Аспер!

От одного имени, вырвавшегося из его губ, меня пронзил холодный страх.

— Ты вынуждаешь меня быть таким, Лилу! — продолжал он, почти шипя от ярости. — Ты сама довела меня до этого!

Я хотела сказать, что он лжёт. Что он всегда был таким. Что он никогда не умел и не пытался быть другим. Но я не могла. Я лишь закрыла глаза и сделала единственное, что оставалось — замерла, затаив дыхание, молясь, чтобы он ушёл.

Эмир резко выдохнул и со злостью пнул стул, стоявший рядом. Дерево жалобно скрипнуло и с грохотом рухнуло на пол. Я зажмурилась, готовясь к новому удару, но его не последовало.

Вместо этого он опустился рядом и схватил меня за подбородок, грубо подняв моё лицо вверх.

— Ты сама виновата, — его голос дрожал от сдерживаемой ярости, словно каждое слово было вырвано с трудом. — Ты будешь страдать, сука!

Моё дыхание было учащённым, прерывистым, а сердце стучало так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Он стоял передо мной, его взгляд тяжело вжимался в моё лицо, изучая кровь, запекшуюся на губах, а также страх, который не скрыть. Может, он искал хоть малую искорку раскаяния в моих глазах, но её не было.

Я не сдамся.

Он резко схватил меня за локоть и рванул к ближайшей стене, таща за собой. Я не успела ничего сделать, как он уже вырвал верёвку, что лежала рядом на полу, и принялся туго завязывать мне руку, с тем, чтобы причинить как можно больше боли.

Затем он переключился на мои ноги. С каждым оборотом верёвки я ощущала, как туго она стягивает кожу, как жгучая боль растёт.

— Наслаждайся, детка, — прошептал он, похлопав меня по щеке.

Затем он забрал факел, мою одежду, вышел, захлопнув дверь с громким звуком, и оставил меня в темноте.

Тьма моментально окутала меня. Я услышала звук засовов — тяжелый, зловещий. Эмир запер меня.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в теле. Верёвки впивались в кожу, больно сдавливая запястья и щиколотки. Я попробовала пошевелиться, но узлы были затянуты слишком крепко.

Где-то капала вода. Кажется, из угла доносился тихий писк — крысы?

«Чёртов ублюдок», — подумала я, прикусывая губу. Но вместо злости в груди разливался страх.

Темнота становилась всё гуще, как будто сама она пыталась поглотить меня. Звуки становились более чёткими — капли воды, тихий скрип, который мог быть только в этом забытом месте. Всё вокруг было холодным и сырым, и каждый уголок стены казался чуждым и враждебным.

Стараясь хоть немного унять боль, я сжала зубы и прижала локти к себе. Сердце бешено стучало, будто пытаясь вырваться из груди, и я почувствовала, как внутри меня нарастает волна паники. Мышцы тряслись, я не могла контролировать дыхание, оно становилось поверхностным, а каждый вдох отдавался в груди жгучей болью.

Кожа словно была охвачена огнём, и я пыталась не думать о том, что будет дальше. Ведь если даже сейчас боль казалась невыносимой, я знала — это лишь начало.

Я закрыла глаза, сдерживая стон, и почувствовала, как слёзы невольно катятся по щекам.

Я резко распахнула глаза, но темнота вокруг осталась непроглядной. Меня окутал липкий страх.

Холод сковывал тело, пропитываясь в кожу, пробираясь в кости. Я дрожала, почти не ощущая собственных конечностей. Почти голая, босая, на ледяном полу — я сжималась, обхватив колени, но это не спасало.

Жутко хотелось в туалет, но даже мысль о том, чтобы подняться, казалась невыносимой.

Руки пульсировали болью. Веревки, которыми меня связывали, оставили глубокие следы, кожа вспухла, покраснела, горела.

Тело было изувечено — в крови, в синяках, в ссадинах. Лицо тоже болело, будто кто-то провел по нему наждачной бумагой. Я чувствовала засохшую кровь на губах, на скулах.

Я задрожала еще сильнее.

Это зрелище вызывало во мне ненависть.

К себе.

К нему.

К этому аду, в который я попала.

Хотелось кричать.

Хотелось разорвать тишину, закричать так, чтобы эхо разнеслось по этим стенам.

Но что это изменит?

Я зажала рот ладонью, чтобы не дать всхлипам вырваться наружу.

Мне хотелось умереть.

Правда, хотелось.

Но внутри, глубоко, где-то под слоем страха, боли и отчаяния, еще теплилась крошечная искра.

Я не могла сдаться.

Я судорожно вздохнула, пытаясь сдержать слёзы, но они сами катились по грязным щекам.

Я не знала, сколько времени прошло.

Час?