Сэм пожимает плечами.

— Почему я здесь? Почему сейчас? Что будет дальше, Сэм? Мне нужно, чтобы ты поговорил со мной. Пожалуйста.

Мне приходит в голову, что причина, по которой он со мной не разговаривает, возможно, не психологическая, а физическая. Возможно, это последствия несчастного случая. Но все равно что-то не сходится.

Сэм достает блокнот и на этот раз пишет медленно, вдумчиво, а не отрывочно, как обычно.

«Эта комната не моя, Весп. Это комната моей мамы. Она умерла в прошлом году. На фотографиях она выглядит милой, правда? Красивой. Нежной. Но она была больна и окутала меня своей болезнью. В детстве я был другим. У меня был серьезный дефект речи. Мой отец, всеобщий герой, ненавидел меня за то, что считал слабостью. Он не забывал каждый день мне об этом напоминать. Меня постоянно дразнили; мой собственный брат меня стеснялся.

А потом произошел несчастный случай. Все стало еще хуже. Мать сказала мне, что меня пытались убить, и отвезла сюда, опасаясь, что из-за моих шрамов издёвки и насмешки станут еще хуже. По ночам отец выволакивал меня из постели, заставлял до потери пульса плавать в озере, а потом вытаскивал. Та детская площадка — это он заставил меня строить полосы препятствий, а потом бегать по ним часами до рвоты и потери сознания. Он думал, что из-за матери я стану слабаком, поэтому ему следует сделать меня сильным. Перед ним мать вела себя нормально, отец знал, что она нездорова, но не хотел этим заморачиваться, никто не хотел. У наших семей сложился определенный имидж, цели, и мы пятнали их безупречную репутацию. Без матери мне не разрешалось покидать эту территорию, заводить друзей. С возрастом моя речь улучшилась, но когда я наконец собрался выйти в люди, то был настолько ошеломлен внешним миром, что мне было легче вообще молчать, особенно когда дело касалось женщин. Я не хотел гребаной жалости. Не хотел, чтобы надо мной смеялись. Но в присутствии брата и матери я мог говорить почти нормально.

Когда отец умер, я понял, что по ночам могу ускользать из дома и быть таким, как все. Вот тогда-то все и началось. Вот тогда-то я и понял, что, когда я там, один, у меня появляется безграничная власть. Это было как наркотик, и под действием этого наркотика я становился кем-то другим. Я наблюдал за жизнью, которую упустил, за жизнью, которой у меня никогда не будет, потому что я не такой, как все, — факт, о котором мне каждый гребаный день напоминала моя дорогая мама.

Когда она умерла, я сорвался. Делал то, о чем писали в статьях, которые я тебе давал. Я перестал просто наблюдать и выслеживать. Я обрел свой голос. Он прятался в самых темных уголках моей души, где смешиваются ярость, власть и секс. Мне было пофиг, как ко мне отнесутся, потому что я был главным, и мое заикание исчезало. В домах, в которые я вламывался, у меня не было секретов, и вместе с этим бременем исчезало и давящее стеснение в горле, и тяжесть в языке. У этого всегда была причина: наблюдающий за мной отец, дети в школе, хранимые мной секреты, — что-то, словно какая-то невидимая рука, всегда душило меня, мешало дышать, говорить.

Ты сказала, что хочешь знать, Веспер. Теперь ты знаешь».

Я читаю записку, иногда по несколько раз перечитывая одну и ту же строчку; из-за переизбытка информации мне трудно воспринимать эту историю изоляции и гнева.

Я смотрю на Сэма, и хотя внешне ничего не изменилось, вижу его по-другому. Я злюсь на него и мне его жаль.

— Зачем ты пришел в мой дом? Знаю, ты за мной следил, но почему именно я? Остальных ты не похищал.

Вздохнув, Сэм снова записывает свой ответ.

«Потому что я увидел тебя с Джонни. И это заставило меня вспомнить, каково это — когда о тебе так заботятся. Вспомнить человека, которого я любил и ненавидел больше всего на свете. Но даже она не походила на тебя. Ты была идеальна. Ты была той, с кем я хотел бы жить. Той, о ком я мечтал».

— Но ты забрал меня у него. Понимаешь? Ты причинил боль маленькому мальчику, которого считал собой.

«Я не планировал тебя забирать. И никогда не был таким небрежным. Но из-за тебя я действую вопреки своему истинному я. Ты делаешь меня дураком».

— Что собирается делать твой брат?

«Он предоставил мне выбор. Сказал, что забудет то, что видел, если мы уедем из города».

Я усмехаюсь про себя.

— Я и сама собиралась это предложить, — говорю я, понимая, как нелепо это звучит. Я подсказываю своему похитителю, как сделать так, чтобы его никогда не нашли.

Сэм морщит лоб.

— Ну, просто, если бы мы захотели попробовать стать... нормальными, нам пришлось бы начать все сначала. Но я не знаю, Сэм. Честно говоря, я не знаю, что со мной. Ты должен понять, что со мной происходит. Говоря это, я чувствую себя идиоткой... но не думаю, что ты такой уж плохой. Мне известно, что ты сделал. Известно, какую боль ты причинил, но я вижу этого мальчика. Вижу, что внутри тебя все еще живет добрый человек...

Я начинаю всхлипывать, запутанный клубок эмоций терзает то, что осталось от моей души.

— Но как мне простить себя за то, что я в тебя влюбилась?

Нахмурившись от тревоги и замешательства, Сэм молча смотрит, как я плачу.

Наконец, он что-то записывает в своем блокноте.

«Единственный, кого ты должна ненавидеть, — это я».

Но я не могу. Я могу разозлиться. Временами могу возмутиться, но возненавидеть его я не в силах.

— Ты сказал, что заикаешься из-за секретов. Но теперь их нет. Я все знаю. И я не убегаю. Я уеду с тобой. Мне все равно, как ты говоришь. Тебе следовало бы это знать. И когда все уляжется, когда все позабудут мое лицо, мы сможем найти Джонни. Ты должен понять, что я ему нужна. Он — единственная часть моей прежней жизни, от которой я не могу отказаться.

Я жду ответа Сэма. Знаю, что это грандиозная авантюра — просить его о помощи в похищении Джонни. Знаю, как безумно это все звучит. Но я также знаю, что сейчас все по-другому. Я изменилась. И он тоже. И то, что когда-то казалось безумием, теперь кажется естественным ходом событий. Мы готовились создать семью. Это может стать той самой семьей. Сэм отводит глаза, в его отрешенном взгляде читаются противоречивые чувства. В конце концов, он задумчиво кивает.

Я с облегчением вздыхаю, но в глубине души знаю, что не смогу выкрасть Джонни. Я могу найти способ снова с ним увидеться, на расстоянии или тайно, но не смогу втянуть его в это безумие. Моя просьба помогла мне смириться с этим фактом. Я могу убедить себя в том, что оставила его не по своей воле. Иначе невозможно совместить мою любовь к Джонни и этот выбор.

В комнате воцаряется тишина. Я думаю о записке Сэма, о невидимой руке, сжимающей его горло, и меня охватывает отчаяние.

— Ты остановил свой выбор на мне, потому что увидел меня с Джонни, и потому что я не смотрю на людей с этой точки зрения. Возможно, я знаю и принимаю тебя больше, чем кто-либо другой. Так почему? — Я беру мятый листок и машу им у него перед лицом. — Почему ты все еще пишешь мне записки, вместо того чтобы просто со мной поговорить?

Сэм что-то чиркает в блокноте и, оторвав листок, протягивает его мне, затем встает и, повернувшись ко мне спиной, выходит из комнаты.

«Потому что ты заставляешь мое сердце биться чаще, Весп».

ГЛАВА 30

ВЕСПЕР

Сэм закидывает в грузовик оставшиеся сумки.

— А как же животные? — спрашиваю я.

Сэм кивает и бежит к сараю. Я внимательно слежу за тем, как он открывает дверь и выводит их наружу. Он шлепает Беверли по заду, пока она не убегает. Козы делают несколько шагов, но задерживаются поблизости.

— С ними все будет в порядке? — спрашиваю я, когда мы возвращаемся к грузовику.

«Теперь они свободны. Здесь у них есть все, что им нужно».

Сэм указывает на пол грузовика.

Я смотрю на него вопросительным взглядом, и он, фыркнув, снова достает блокнот.