«Пока мы не уедем подальше от города, тебе следует лечь на пол. А то тебя узнают».

— Знаешь, тебе не пришлось бы ничего писать, если бы ты просто сказал, — огрызаюсь я.

Краем глаза он бросает на меня недовольный взгляд, затем подходит к водительскому месту. Я в тревоге замираю. Мне никогда не приходилось делать ничего подобного. Я чувствую себя преступницей.

Почувствовав мою нерешительность, Сэм резко останавливается. Он делает глубокий вдох и подходит ко мне. Я замираю, гадая, не сказался ли стресс от недавних событий на его терпении. Но он обхватывает ладонями мое лицо и, прижавшись лбом к моему лбу, смотрит мне прямо в глаза. Сэм буравит меня взглядом, и я не вижу ничего, кроме его глаз. Очень долго они были единственным, что я о нем знала. Основным источником страха и сомнений. Но теперь я бы последовала за этими глазами в ад. Теперь ад — мой дом.

Я сглатываю.

— Хорошо, — шепчу я.

Его руки опускаются от моих щек к плечам, а затем к ладоням. Сэм сжимает мои пальцы в непривычном жесте привязанности. Клянусь, на секунду в его обычно невозмутимом взгляде проскальзывает сожаление.

Он хватает свой блокнот и что-то пишет. Затем показывает это мне с серьезным выражением лица.

«Ты должна понять. Если нас поймают, я не сяду в тюрьму».

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, восстановленное им спокойствие тут же смывает бурными потоками страха.

Сэм хватает ручку, но затем останавливается и снова смотрит мне в глаза. Он прикладывает к виску пальцы на подобие пистолета и делает вид, что нажимает на курок.

— Нет, — решительно качаю головой я. — Я не позволю тебе этого сделать.

«Так будет лучше для нас обоих».

— Нас не поймают, ясно? Мы выберемся отсюда, — клянусь я.

Сэм торжественно кивает, и я забираюсь на пол грузовика, на который он для моего удобства уже постелил несколько одеял и положил подушку.

Некоторое время мы куда-то едем, и мой вид из окна почти не меняется. Иногда мне видны лишь проплывающие мимо деревья и высокие вывески. Иногда — только небо и облака. Думаю, что меньше всего мне видно, когда мы на шоссе. Сэм включает радио на тех станциях, которые, по его мнению, мне понравятся, и время от времени оглядывается на меня, и я показываю ему большой палец. Через некоторое время тревога спадает, и от убаюкивающего ритма движения машины я проваливаюсь в сон.

И только когда этот ровный гул прерывается толчками и встряской, я просыпаюсь.

— Долго я спала? — спрашиваю я, надеясь заставить Сэма заговорить.

Он не отвечает.

— Теперь мне можно сесть?

Молчание.

Я смотрю в окно, но с пола почти ничего не вижу, кроме окружающих нас деревьев, таких высоких, что мне сложно даже определить, где они заканчиваются. У них широкие, ржаво-коричневые стволы. Секвойи. Хотя они почти закрывают небо, по пробивающимся сквозь деревья туманные лучи цвета сиены я вижу, что садится солнце.

Грузовик резко останавливается.

— Сэм? — вопрошаю я, инстинктивно сев.

Проигнорировав мой вопрос, он выходит, захлопывает за собой дверь и роется в кузове грузовика. Вот тогда-то мне и выпадает шанс получше оглядеться вокруг. Похоже, мы находимся на грунтовой дороге где-то посреди глухого леса.

— Что происходит? — спрашиваю я, и внутри зарождается какое-то тревожное чувство.

Сэм подходит к машине и открывает дверцу позади меня. Не успеваю я повернуться к нему, как у меня на голове оказывается наволочка.

— Что ты делаешь? — произношу я, пытаясь из-под него вывернуться.

Он вытаскивает меня из машины на землю и бросает на живот. Затем садится на меня сверху и, пока я под ним извиваюсь, прижимает к земле. Я никак не могу помешать ему связать мне руки за спиной. Он чудовище. Я всегда это знала. Но Сэм не опустился бы так низко. Не стал бы мне лгать, чтобы я, наконец, поверила в нашу свободу, а потом вот так всего этого лишать.

— Пожалуйста, Сэм... — умоляю я, и горькие слезы предательства жгут мне щеки.

Я была абсолютно уверена, что Сэм меня не убьет. Я ему нужна. Я единственный человек, который его знает. Я — его человечность.

Но в глазах у меня одна чернота, а в голове вопрос: может, я уже умерла?

СЭМ

Связав Веспер, я разрезаю своим охотничьим ножом ее платье. Я вспоминаю, как разорвал на ней ночную рубашку в ту ночь, когда ее увез, и меня охватывает приступ сентиментальности. Но сейчас все по-другому. У меня внутри все сжимается от адской боли. Терзаясь сожалением, я раздеваю ее догола.

Я рассказал ей очень много правды. Я понял, что должен ей это. Веспер так долго ждала моей истории, и я наконец-то смог ей ее рассказать. Я знал, что она никому не расскажет, потому что ее уже не будет в живых. Но в общее полотно всей этой правды я вплел маленькую ложь. Ложь, что горчила у меня на языке.

Будто мой брат сказал, что мы оба можем уехать.

Будто единственная причина, по которой мне было нужно, чтобы Веспер легла на пол грузовика, заключалась в том, чтобы ее не увидели, а не в том, чтобы она не видела, куда мы направляемся.

Я сказал ей, что покончу с собой, чтобы у нее в последний момент не возникло соблазна сбежать.

Наконец, я не словами, но глазами сказал Веспер, что с ней все будет в порядке. Что я о ней позабочусь.

Я постоянно лгу. Я – ебучая ложь. Но Веспер обмолвилась, что подумывала о том, чтобы сбежать со мной. Что она выбрала меня. И мне пришлось сказать ей, что я могу это устроить. Что могу дать ей новую свободу, зная, что единственная свобода, которую она обретет, — это смерть от моих рук. И мне никогда еще не было так больно обманывать.

Обещая уберечь Весп от опасности, в то время как опасность исходит непосредственно от меня, я ничем не отличаюсь от своей матери.

— Сэм, я думала, что дорога тебе. Что нужна тебе. Думала, мы будем вместе, — всхлипывает она.

В кои-то веки я рад, что не могу с ней поговорить. Я разрезаю пакет для мусора и надеваю на нее через голову. Не хочу, чтобы кто-нибудь застал ее голой, но мне совершенно не нужно, чтобы на ней была сшитая мной одежда. Может, по ней полиция сможет выйти на меня, даже если мой брат попытается отвлечь оперативную группу.

Веспер пытается убежать, но теряет равновесие и падает. Мне больно видеть, в каком жалком состоянии она находится. Я так жестоко одурачил её. Единственного человека, благодаря которому перестал чувствовать себя монстром.

Я спокойно подхожу к ней, а она, связанная и с наволочкой на голове, елозит ногами по земле, отчаянно пытаясь от меня ускользнуть.

Я поднимаю Веспер на колени, но она сникает, приняв позу человека, который сдался. Который все боролся, боролся, и у него больше не осталось сил на борьбу.

Она скулит, но под наволочкой это больше похоже на бормотание — тихое, мелодичное.

Я вытаскиваю из-за пояса пистолет и приставляю его к ее затылку.

— Пожалуйста, — причитает она.

Мой палец опускается на спусковой крючок, но рука отчаянно дрожит. Я морщусь и делаю глубокий вдох, пытаясь сфокусировать взгляд. Стоит мне лишь слегка надавить пальцем на курок, и Веспер не станет. Она вошла в мою жизнь, перевернула ее с ног на голову, оставив мне лишь мучительные воспоминания, я делал то же самое с бесчисленным количеством своих жертв. Теперь я на их месте. Я тот, чья жизнь уже никогда не будет прежней.

Я так долго заботился о ней. Она была моей подопечной. Я в ответе за нее.

Нет.

Это полная чушь. Веспер — это нечто большее. Она — моя одержимость. Мое сердцебиение. Моя награда. Она, черт возьми, единственная. Не одна из многих. Она — другая часть меня. Убить ее равносильно самоубийству.

Так что я опускаю сжимающую пистолет руку и склоняю голову. Если я собираюсь покончить с собой, то пусть все будет так, как должно быть. А не так, как требует этот чертов Скут.

— Прости, — шепчу я в страхе сказать что-нибудь еще. В страхе, что начну заикаться. Потому что здесь меня не переполняет такое желание ею верховодить. Она меня контролирует.