— А вообще, можно оставить ее такой, как есть? Комната такая белая, мне нравится, как в ней смотрится дерево.

Сэм слегка улыбнулся мне и кивнул.

Проникающие сквозь стеклянную крышу солнечные лучи освещают его обнаженную подтянутую фигуру. Его кожа, такая гладкая и загорелая от долгого пребывания на солнце, с левой стороны внезапно превращается в грубую и неровную. Он — головоломка, состоящая из совершенно несовместимых кусочков. Красивый, но покрытый шрамами. Умный, но дикий, как животное. Хранящий в себе множество историй, но неразговорчивый.

Подсказки. Он редко мне их подкидывал с тех пор, как раскрыл свое имя. Хотя несколько дней назад, когда мы шли по новой, более длинной тропинке к озеру, наткнулись на старые деревянные сооружения. Они были заросшими и заброшенными, но я все же смогла различить их очертания. Стена, столбы, горизонтальные балки. Если не ошибаюсь, это очень напоминало что-то вроде полосы препятствий.

— Что это все такое? — спросила я, указывая на сооружения.

Сэм какое-то время молчал. Я видела, что в нем шла внутренняя борьба, стоит ли мне рассказывать. Наконец он остановился и достал блокнот.

«Это игровая площадка. Старая».

— Игровая площадка? — скептически переспросила я.

В ответе чувствовалось, что Сэм что-то скрывает, но он не обратил внимания на мой скептицизм, поэтому я добавила это в список подсказок. Кроме того, я решила, что будет лучше сосредоточиться на расстоянии от этой площадки до озера, если вдруг здесь окажусь.

Сэм резко поворачивается, как будто все это время знал, что я за ним наблюдаю.

Он что-то пишет в своем блокноте.

«Сегодня я работаю. Хочу сначала тебе кое-что показать. Хочешь сначала поблевать?»

Я посмеиваюсь над его бестактностью. Но нет, этим утром я чувствую себя на удивление стабильно и мне любопытно.

Я встаю, ополаскиваюсь и надеваю одно из своих платьев.

— Готово! — объявляю я.

Сэм достает сложенную в полоску бандану и показывает на свои глаза.

«Я завяжу тебе глаза».

— Почему? — протестую я, и в животе у меня все сжимается уже по другой причине.

Выражение его глаз говорит мне, что это не обсуждается. В последнее время он был слишком добр, чтобы вдруг ни с того, ни с сего причинить мне боль. Видимо, это означает, что он ведет меня в новое место. Так что я вскидываю руки и уступаю. Это может быть еще одной подсказкой. Вероятно, серьезной.

— Хорошо, но это глупо.

Я забираюсь ему на спину, как велит мне Сэм. Первое, что я замечаю, — это то, что выйдя из дома, мы сворачиваем не направо, а налево. Но из-за того, что у меня завязаны глаза, я быстро теряю представление о расстоянии и пространстве. Внезапно я слышу скрип двери, мне в нос ударяет характерный запах, из-за порога доносится козлиное блеяние и сопение.

Сэм ставит меня на ноги и со скрипом закрывает за мной дверь. Затем снимает у меня с глаз повязку. Я оглядываю небольшой сарай. С одной стороны в стойле привязана лошадь. К нам подбегают две маленькие козы.

— Боже мой! — вскрикиваю я, когда одна из них пытается обглодать подол моего платья.

Сэм шлепает ее и издает шипящий звук.

— У нас… у тебя есть животные?

Он великодушно улыбается мне и кивает.

— У них есть имена?

Он кивает, доставая свой блокнот.

«Маленькая козочка — Трикси. Другая — Хильда. Лошадь — Беверли».

— Огооо, — выдыхаю я, поглаживая коз, которые уже не пытаются полакомиться моей одеждой.

Сэм жестом указывает на лошадь, нежно гладит её и выпускает из стойла. Она слегка фыркает, давая выход своей энергии. Он седлает её и жестом предлагает мне на неё сесть.

— Ты серьезно? — спрашиваю я.

Он жестикулирует еще настойчивее.

«Да, поторопись».

Я подхожу к лошади и пытаюсь подтянуться. У меня не такой уж большой живот, но удивительно, как трудно с ним сохранять равновесие и маневрировать. Я заваливаюсь назад, и Сэм меня подхватывает. Во второй раз он меня подсаживает, и мне удается неуклюже забраться на спину Беверли. Одним быстрым движением он забирается на нее позади меня и, подавшись вперед, показывает мне повязку для глаз. Все повторяется сначала. Сэм завязывает мне глаза, и я чувствую, как он легонько надавливает коленями на бока лошади и выезжает из сарая. Какое-то время мы едем легкой рысью, в этом странном подвешенном состоянии, когда он раскрывает передо мной еще одну часть себя, в то же время скрывая от меня истинное положение моей ситуации.

Но это действительно приятно — мягкое покачивание лошади, ветер в моих волосах. Почему в этот момент я чувствую себя спокойнее, чем в своей прежней, безопасной жизни?

Через пару минут Сэм снимает с моих глаз повязку. Мы едем по тропинке в лесу. Она выходит на открытое поле. Я вижу вокруг бескрайние поля на долгие километры. Затем холмы с деревьями. Ни дорог, ни домов. Это находится за озером? Неужели мой план побега — безнадежная затея?

Я стараюсь не паниковать. Возможно, это другое направление. Я понятия не имею, как мы сюда приехали. Я не могу позволить отчаянию овладеть мной, когда нашла способ не терять надежду. Вместо этого я предпочитаю наслаждаться ярким, согревающим мои щеки желтым солнцем и редким фырканьем паломино. Было время, когда мой мир был всего лишь коробкой размером три на четыре метра. С тех пор он стал намного больше. (Паломино — соловая масть лошадей. Характеризуется золотисто-жёлтым окрасом туловища, а также почти белой гривой и хвостом – Прим.пер.)

Закончив прогулку, Сэм завязывает мне глаза и отвозит обратно в мой дом, который теперь регулярно пополняется основными продуктами, чтобы я была сыта, когда он не может приготовить мне что-нибудь свежее.

Сэм говорит, что вернется к вечеру.

Я с улыбкой машу ему на прощание, и он закрывает за собой дверь. Пользуясь редкой возможностью съесть что-нибудь с утра и не выблевать это обратно, я беру коробку крекеров и яблоко и, похрустывая ими, слушаю свою постоянно растущую коллекцию пластинок. Я коротаю время, но должна признать, что даже сейчас, когда у меня есть чем развлечься, не умирая от скуки, когда его нет рядом, все по-другому. Человеческое общество так же важно, как воздух, вода и еда.

В конце концов, после плотного перекуса, на меня наваливается усталость, и я засыпаю под звуки Кэрол Кинг.

ВЕСПЕР

Из дремоты меня вырывает сильная боль в животе. Хотя это был больше, чем просто дневной сон, я уже вижу, как за окном в моей крыше тускнеет яркое небо. Меня захлестывает паника, и я хватаюсь за живот.

Узнав о своей беременности, я по большей части не волновалась об этом ребенке. Он был соглашением. Средством. Но меня охватывает чувство страха, и внезапно мне хочется сделать все, что в моих силах, чтобы его сохранить, не только для своей защиты, но и потому, что этот ребенок вселяет в меня надежду. Я только начала его узнавать. Начала чувствовать, как внутри меня что-то растет. Видеть, как само его существование превращает монстра в человека, который смог взять меня с собой на неожиданную прогулку верхом. Я не могу его потерять. Только не после того, как благодаря ему увидела проблеск между жизнью взаперти и во внешнем мире, в попытках угодить матери, которой никогда не была нужна.

Я говорю себе, что это пройдет. Я (почти) медсестра и знаю, что у боли в животе много причин. Но чувствуя, как сжимаются мои внутренности, не могу не думать о худшем.

Я подбегаю к двери дома и изо всех сил бью по ней ладонью.

— Сэм! Сэм! — кричу я, зная, что мой голос всего лишь эхо среди деревьев.

ГЛАВА 24

Я прислушиваюсь у двери маминой спальни, не стихли ли звуки швейной машинки. Как только она уснет, я сделаю то, что проделываю уже почти год, — ускользну в ночь, начну жить второй жизнью. Той самой, которая невозможна, когда сияет солнце, когда последняя крупица здравомыслия моей мамы держится на знании, что я дома, с ней. С тех пор как умер папа, она все больше живет в крошечном мирке своей спальни и все меньше — за ее пределами. В то время как я весь день занимаюсь повседневными делами: ухаживаю за ранчо, читаю, езжу верхом, пытаюсь занять свой голодный разум, — но все меньше и меньше живу днем и все больше ночью.