Ополаскиваясь, я открываю дверь пальцами ног, чтобы выглянуть наружу.

Незнакомец во всей своей красе, с открытым лицом, в поношенной футболке и джинсах, ставит на стол поднос с едой. Меня подташнивает, я не знаю, как вести себя с ним после прошлой ночи. Теперь, когда я вижу его лицо, он такой непосредственный, и я как будто узнаю его заново.

Незнакомец, должно быть, знает, что я за ним наблюдаю, но не обращает на меня внимания. Наверное, для него это тоже странно. Затем он исчезает из моего поля зрения. Он не может уйти так скоро. Я выключаю душ и, схватив полотенце, устремляюсь к двери, как любопытный щенок. Мужчина уже ушел.

Я разочарованно вздыхаю. Мне нужно взять за практику прошлую ночь, прежде чем он опять воздвигнет свои стены. Но дверь снова открывается, и незнакомец возвращается, на этот раз с другим столиком.

Я стою, промокшая до нитки, завернутая в тонкое полотенце, и таращусь на дверь, в которую он вошел.

— Доброе... утро, — неловко произношу я, словно девушка, увидевшая парня, с которым накануне вечером впервые поцеловалась.

Он кивает. Я впервые вижу его при свете дня. Некоторые из его более заметных шрамов на проникающем сквозь стеклянную крышу солнце кажутся почти перламутровыми. Но солнце так же ярко освещает и другие его черты, и он даже красивее, чем я думала.

Незнакомец придвигает стол к стене и выходит. Я терпеливо жду, гадая, что у него на уме. На этот раз он возвращается с... проигрывателем. Проигрывателем для пластинок!

Я так не чувствовала себя лет с десяти, когда бабушка обрадовала меня поездкой в Диснейленд. Я отчаянно пытаюсь сохранить невозмутимый вид, но улыбка все равно проступает у меня на лице, и тогда я просто лыблюсь, как дура.

Мужчина ставит один альбом за проигрыватель, у стены. Это саундтрек к «Лихорадке субботнего вечера». Это небольшой проблеск того, кем он мог бы быть. Сомневаюсь, что сегодня утром у него было время это купить, так что, судя по всему, пластинка из его личной коллекции. Никогда бы не подумала.

Я подбегаю к проигрывателю, но мужчина нежно кладет руку мне на плечо и указывает на другой столик.

«Ешь».

Конечно. От восторга я на какое-то время забыла о боли. На тарелке лежат фрукты и бекон — редкое лакомство, яйца вкрутую, тосты, овсянка и сочный апельсиновый сок с мякотью. По здешним меркам это настоящий пир. Сначала я беру тост и жадно откусываю несколько кусочков.

— Спасибо, — с набитым ртом говорю я.

Незнакомец ничего не отвечает, но почти робко смотрит на меня краем глаза. Отправляя в рот овсянку, я отмечаю, какую радость он мне доставил. Возможно, прошлой ночью и впрямь что-то изменилось.

В отличие от уже заведенного порядка, мужчина не уходит, а включает проигрыватель и садится на свой стул. Набив желудок достаточным количеством еды, я решаю, что должна что-то сказать.

— Тебе нравятся Bee Gees? — произношу я.

Он пожимает плечами.

— Ты видел этот фильм? — спрашиваю я.

Мужчина кивает.

— Тебе понравилось? — не унимаюсь я.

Незнакомец пожимает плечами.

— Я смотрела это с... — я останавливаюсь, чтобы не упомянуть о Картере. — С друзьями. Это было весело. Вообще-то, одна моя подруга была просто одержима этим фильмом. Она влюблена в Джона Траволту. И смотрела этот фильм, по-моему, раз десять. Однажды вечером, когда мы занимались и решили как-то отвлечься, она научила меня одному танцу.

Мужчина слегка приподнимает брови, я не могу понять, притворяется он или ему и впрямь интересно.

— Было бы неплохо узнать твое имя, знаешь? — говорю я. — Настоящее.

Он ерзает на стуле и не отвечает на мою просьбу.

Доев последний кусочек и снова упав на кровать, я понимаю, что наелась как поросенок.

— Ох, кажется, я сейчас лопну, — говорю я.

Наслаждение от еды длится всего несколько секунд, после чего возвращается мой новый друг — утренняя тошнота.

— О, нет, — жалуюсь я и, прикрыв рот рукой, бегу в ванную.

Я наклоняюсь над сливным отверстием, и из меня вылетает практически вся съеденная вкуснятина.

Прополоскав рот, я выхожу из ванной и чувствую, что меня шатает. Я не смотрю на незнакомца. Не знаю, как вести себя с ним в вопросах, касающихся его ребенка, поэтому мне проще притвориться, что ничего не произошло. Я подхожу к проигрывателю и достаю из футляра пластинку. Приглушенный звук вызывает во мне детскую радость, и я жду начала песни.

Я чувствую за спиной незнакомца. Я все еще в полотенце и знаю, чего он хочет. Он кладет руку мне на плечо. Почти нежно. Я поворачиваюсь к нему, готовая сбросить полотенце и позволить ему делать со мной то, что должна позволить, дабы сохранить принесенный мне подарок, но когда я смотрю в его бирюзовые глаза, он переводит взгляд на кровать. Там сумка.

— Это для меня? — спрашиваю я.

Он кивает.

Я роюсь в ней и достаю несколько красивых платьев. Одни длинные, другие короткие, все струящиеся и в цветочек. Я уже давно ношу одну и ту же ночнушку. Это казалось наименьшей из моих забот, но эти красивые платья, только мои, напоминают мне о тех мелочах, которых мне так недостает.

— Они прекрасны, — говорю я. — Я их примерю.

Мужчина отступает назад, прислоняется к стене и, скрестив на груди руки, наблюдает, как я надеваю длинное легкое белое платье с бледно-розовыми и голубыми цветами. Я разворачиваюсь, и подол развевается.

— Как тебе? — спрашиваю я.

Он одобрительно хмурится.

Я раскладываю платья на кровати, и начинается песня «How Deep is Your Love». Я напеваю ее, расправляя красивые ткани во всем их великолепии. На мгновение я позволяю себе почувствовать себя хорошо. Подумать только, что одна ночь и беременность могли изменить этого ужасного человека с прекрасным лицом. И в этот момент минутного спокойствия он подходит ко мне сзади.

— Ш-ш-ш... — шепчет мне на ухо незнакомец, обнимая меня за талию.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, и расслабленность сменяется дрожью ужаса.

Он не отвечает, но закрывает мне глаза темной тканью и завязывает ее узлом у меня на затылке.

ГЛАВА 21

— Просыпайся, — шепчет папа, тряся меня за плечи.

Я протираю глаза, оглядываясь в поисках пожара или какой-нибудь другой причины, по которой он разбудил меня посреди ночи. Но вокруг темно и тихо. Нет никаких признаков опасности. Никакой экстренной ситуации.

— Надевай это, — говорит он, передавая мне штаны, сапоги и толстовку.

— Ч-ч-ч…

— Ш-ш-ш! Я не хотел будить твою маму и Скутера. Снаружи я все тебе объясню. Не надевай сапоги, пока мы не выйдем на улицу, они будут слишком шуметь.

Я выполняю его указания, спускаюсь на цыпочках по лестнице и сажусь на ступеньки крыльца. Небо ясное, ярко светит луна, и сегодня ночью тихо, только стрекочут сверчки.

— Пошли, — он поднимает меня на ноги.

Я следую за ним по темному пастбищу в сторону леса. Когда мы приближаемся к нему, я останавливаюсь.

— Давай, Сэм.

— Ч-ч-что мы делаем? — спрашиваю я.

Он заставлял меня строить что-то вместе с ним в лесу. Это должно было остаться нашим секретом. Но сегодня у него нет с собой ни инструментов, ни материалов для работы. Лес кажется еще темнее и страшнее, чем раньше. Сегодня все по-другому.

Папа вздыхает и опускается на одно колено.

— Твоя мама хочет, чтобы ты жил здесь. Когда дело касается тебя, она всегда добивается своего. Знаю, ты хочешь быть с ней, поэтому не буду тебя забирать, но позабочусь о том, чтобы ты стал мужчиной. Ты научишься тому, чему научил меня мой отец. Я был слишком мягок с тобой, а тебе нужно стать крепче и выносливее. И, как и все, что мы здесь делаем, это наш секрет. Никому об этом не рассказывай. Понял?

Я киваю.

— Я серьезно, Сэм. Если ты расскажешь об этом своей матери, начнутся проблемы. Ты же знаешь, что происходит, когда у нее стресс. Я делаю это для твоего же блага. Она не всегда будет с тобой, и тебе нужно научиться постоять за себя. А теперь пошли.