Мое сердце замирает, когда она слегка сдвигается, сильнее прижимаясь ко мне.

Когда она поднимает на меня взгляд, на ее губах играет легкая улыбка. И, клянусь Богом, она тоже настоящая.

— Значит ли это, что ты мечтал стать прекрасным принцем, а? — Спрашивает она с нежными дразнящими нотками в голосе.

— Не-а. — Я одариваю ее ухмылкой. — Честно говоря, я бы предпочел быть Злой Королевой. Носить черное, раздавать отравленные яблоки, а затем, хихикая, исчезать, драматично взмахнув плащом. Это ведь гораздо веселее.

Она снова смеется. А затем бросает еще один взгляд на свою грудь.

— А кем бы ты была? — Спрашиваю я, когда захожу в здание и направляюсь к лестнице.

Ее брови слегка хмурятся, когда она смотрит на меня.

— Из Белоснежки? — Уточняю я, поднимаясь по лестнице.

— О, хм, я не знаю. — Она снова хмурится, а затем прочищает горло. — Я никогда не смотрела этот мультик.

— Серьезно?

— Да.

Из всего, что она рассказала мне о своем ненастоящем детстве, это звучит не очень правдоподобно. Но я не давлю на нее.

Однако, она, похоже, тоже это понимает, потому что быстро меняет тему.

— Как ты вообще узнал, что они напали на меня? С улицы не видно парковки.

— Близнецы Петровы. Они прятались возле университета, когда мы уходили, пытаясь отвлечь нас. Они не стали бы делать это без причины, поэтому мы загнали их в угол. Не потребовалось много времени, чтобы... убедить их рассказать нам, какого черта они вытворяют. — Мой взгляд опускается к красной отметине на ее подбородке, и во мне проскальзывает нотка сожаления. — Хотя, думаю, это все равно заняло слишком много времени. Мне жаль, что мы не успели добраться сюда вовремя, чтобы остановить все до того, как оно началось.

Она изучает мое лицо, словно проверяя, искренен ли я. Так и есть. И она, кажется, тоже это понимает, потому что слегка улыбается.

— Все в порядке. Это не твоя вина.

О, но это так. Потому что именно я попросил ее посидеть с нами сегодня за обедом, вот почему эти чертовы братья Петровы решили напасть на нее. Я подавляю чувство вины и гнева и вместо этого меняю тему, когда мы подходим к ее двери.

— Можешь достать свои ключи? — Спрашиваю я.

Она достает их из кармана. Слегка переместив руку, я забираю их у нее. Она удивленно поднимает брови.

— Знаешь, я действительно могу ходить сама, — говорит она.

— Знаю, — отвечаю я.

Но я не опускаю ее. Вместо этого я открываю дверь и заношу ее в квартиру.

Золотистый послеполуденный солнечный свет проникает через окна и освещает гостиную, когда я пересекаю ее и сажаю Изабеллу на белый диван. Затем я, наконец, убираю руки.

Я замираю, наблюдая, как мое предплечье снова становится красным. Глядя на это багровое пятно, я точно знаю, что это. Кровь.

Мой взгляд возвращается к ней.

— Ты солгала мне.

Она морщится, и на ее лице появляется извиняющееся выражение.

— Да.

— Блять. В следующий раз, когда увижу Михаила, я...

— Не надо, — перебивает она, бросая на меня умоляющий взгляд. — Он только отыграется на мне.

— Не отыграется. Потому что я, блять, убью его.

— Пожалуйста. Просто… оставь это.

Я сжимаю кулаки, испытывая непреодолимое желание выследить Михаила и резать его до тех пор, пока он не начнет молить о смерти. Но умоляющий взгляд Изабеллы останавливает меня. Она действительно не хочет ввязываться в нашу войну с Петровыми. И я тоже не хочу втягивать ее в это и делать мишенью.

— Хорошо, — выдавливаю я из себя. — Я оставлю это. Если... — Начинаю я, подчеркивая весьма условный характер этой сделки: — Ты хотя бы позволишь мне залатать рану.

Она закатывает глаза, и в этом действии смешиваются и раздражение, и веселье.

— Ладно. — Затем она дергает подбородком в сторону кухни. — Аптечка в шкафчике под раковиной.

Кивнув ей, я возвращаюсь и закрываю входную дверь, а затем иду к указанному ею шкафчику. Мне даже не нужно искать аптечку. Она прямо там, сбоку. Это одна из тех обычных домашних аптечек, которые есть у людей. А не обширная аптечка, подходящая для тайного убийцы, которую, я уверен, она припрятала где-то в другом месте. Я достаю ее, закрываю дверцу шкафчика и выпрямляюсь.

Когда я снова поворачиваюсь к Изабелле, она просто сидит на диване и наблюдает за мной. Мой взгляд опускается к обтягивающей черной футболке, которая на ней надета.

— Тебе нужно снять футболку, — говорю я, и мои слова звучат немного неуверенно.

Она опускает взгляд на свое тело, после чего снова смотрит мне в глаза, и, клянусь, ее щеки заливает румянец.

— О. Точно.

Схватившись за подол футболки, она стягивает ее через голову. Затем она складывает ее и кладет на светлый деревянный столик перед диваном. Я знаю, что не должен этого делать, что это принесет только неприятности, но я снова скольжу взглядом по ее телу.

Теперь на ней только черный кружевной бюстгальтер и джинсовые шорты, которые едва прикрывают верхнюю часть ее бедер. Кровь приливает к моему члену. Изгиб ее груди в этом лифчике в сочетании с ее подтянутыми плечами и ногами делает ее тело идеальным сочетанием нежности и твердости.

Я мысленно даю себе пощечину. Сосредоточься, блять.

На этот раз я вижу, что румянец на ее щеках становится еще ярче.

Черт, неужели у меня на лице отразилось хоть что-то из этого?

Однако, прежде чем я успеваю это понять, Изабелла меняет позу на диване, поворачиваясь ко мне спиной. Я сажусь на белую подушку рядом с ней. Положив аптечку на низкий столик перед собой, я поворачиваюсь и изучаю порез на ее лопатке.

Это очень неглубокий порез, и он уже почти перестал кровоточить, но при виде него меня все еще охватывает ярость. Все, чего я хочу, — это выследить Михаила и заставить его заплатить в десятикратном размере за каждую пролитую им каплю крови. Но я не могу. Иначе снова поставлю Изабеллу на линию огня.

Что-то внутри моей груди сжимается.

Вот почему я никого не подпускаю к себе слишком близко. Вот почему я боюсь этого.

Потому что все, кто находится рядом со мной, всегда в итоге страдают.

Сначала это был Илай.

Мое сердце чуть не разрывается от одной только мысли об этом.

Илай. Мой брат во всех отношениях, хотя и не по крови. Мы выросли вместе, попадая в разные передряги, из которых всегда вместе находили выход.

Это были обычные выходные. Он ночевал у нас, в моей комнате, потому что я уже вырубился на кровати, на которой он обычно спит. А потом пришли они. Похитители, которые пришли за мной, но вместо этого забрали его. Они держали его в плену, пытали и унижали до тех пор, пока у него не помутился рассудок. И это должен был быть я. Это, блять, должен был быть я!

А через несколько лет после этого пришли убийцы. Они убили моих родителей, но оставили меня в живых.

И теперь Петровы набросились на Изабеллу только потому, что я пригласил ее посидеть за нашим столиком во время обеда.

Все вокруг меня страдают. Из-за того, кем я являюсь, близкие мне люди всегда будут в опасности. Вот почему я никогда не смогу втянуть кого-то еще, кого-то нормального, в свой чертов мир.

— Все так плохо, да? — Говорит Изабелла. — Черт возьми, если бы я знала, что умру сегодня, я бы написала завещание. Но, увы, теперь, полагаю, уже слишком поздно.

Ее шутливые слова вырывают меня из моих мрачных мыслей, и я усмехаюсь.

— Ладно, успокойся, всезнайка.

Она ничего не говорит, но, клянусь, даже сидя ко мне спиной, я чувствую ее улыбку.

В аптечке все шуршит и звякает, когда я достаю маленький флакончик с антисептиком и вату. Налив на вату немного жидкости, я прикладываю ее к ране.

Из-за этого может возникнуть жжение, но Изабелла даже не вздрагивает. Она никак не реагирует.

Словно осознав это, она резко вдыхает сквозь стиснутые зубы, хотя это происходит на две секунды позже. Я не комментирую это.

Вместо этого во мне вспыхивают боль и гнев, когда я смотрю на старые шрамы и следы от ожогов на ее теле. Если я когда-нибудь доберусь до того, кто сделал это с ней...