Мэдди лежала на койке, заложив руки за голову. Она не помнила, как закончился групповой сеанс, как она поднялась по лестнице на второй этаж и прошла по коридору с деревянными панелями в двухместную палату Клаудии. Мэдди еще не подозревала о том, что ее соседке этой ночью не суждено было вернуться обратно.
Глава 4. Ночи — безмятежные дни для умалишенных
Бедняжку никто не видел уже неделю, с тех пор как ее отвели в самый конец коридора на первом этаже и закрыли там на неопределенный срок. Как позднее выяснилось, это место называлось «изолятор», и это слово держало в напряжении всех обитателей госпиталя «Вичфорт».
Мэдди, будучи ее соседкой по комнате, последней узнала о произошедшем, потому что пациентки сторонились общения с новенькой. Но Мэдисон одиночеством наслаждалась — оно ее не страшило.
Страшнее было увидеть Клаудию после нескольких дней в изоляторе. Санитар сопровождал ее в туалет, и они столкнулись с Мэдди, которая прогуливалась, изучая архитектуру этого причудливого здания, которое, кажется, было психушкой уже около 150 лет. Не викторианский особняк, а именно больница для богатых леди тех времен, когда Фрейд и Юнг были на вершине своей славы.
Столкнувшись со своей бывшей соседкой по комнате, Мэдди осторожно спросила Клаудию, дают ли ей что-нибудь тяжелое из препаратов, но та даже не посмотрела в ее сторону. Она выглядела ужасно, словно не ела, не спала, была из-за этого очень худой, а кожа приобрела бледно-желтый оттенок, появились фиолетовые круги под глазами от недосыпа. По вечерам ее выпускали на два часа в сопровождении медсестры. Эти вечера Клаудия просиживала у фонтана в зимнем саду или пялилась в экран телевизора вместе с самыми зомбированными пациентками.
После того страстного выступления ей больше не разрешали посещать групповую терапию. Мэдди предполагала, что ее упекли в изолятор потому, что психолог решила, будто Клаудия готовит почву для революции в этой психушке.
Сегодня Мэдисон решила серьезно об этом поговорить, и она знала, где ее найти, поэтому медленно и уверенно направлялась в сторону зимнего сада из стали и стекла, где стены обвалакивали хитросплетения плюща, хмеля и винограда. Оранжерея была выстроена в викторианском стиле и примыкала к скромной библиотеке, где находились книги. Конечно, прошедшие цензуру вышестоящих органов.
И хотя внутри застекленного сада были видны следы запустения и разрушения, здесь даже дышалось по-другому – настоящий оазис благополучия для обитателей «Вичфорта». Мэдди глубоко вдохнула очищенный растениями воздух и услышала смешливое журчание фонтана в глубине сада. Там, на втором этаже, воздух наполняет только едва уловимый, едкий и кислый, запах химикатов.
Пол внутри оказался покрыт керамической плиткой, напоминающей шахматную доску, и она старалась идти в своих белых тапочках максимально невесомо. Ее немного смутило брошенное здесь у входа старое инвалидное кресло со спущенным колесом и изодранный матрас в углу этого райского оазиса. Внутренние ажурные балкончики, балюстрады и веранды осыпаются и гниют.
В глубине сада Мэдди увидела ее. Клаудия сидела на краешке фонтана и разгадывала кроссворд. Фонтан был особой жемчужиной госпиталя: огромный, по окружности заставленный плетеными креслами и большими вазонами.
Она подняла взгляд. С великим трудом – видимо, от лекарств веки стали как каменные. Голос ее был холоден и спокоен.
— Моя надзирательница вышла покурить, поэтому у нас есть одна минута на разговор.
Решительность быстро растаяла. Мэдди медленно двигалась, мялась в нерешительности, а то и вовсе терялась в собственных мыслях, когда должна была говорить с людьми — теми, кто ей начинал нравиться.
— Не так уж плохо выглядишь — сказала она, намереваясь поднять настроение несчастной.
— А ты чего ожидала? — удивилась Клаудия.
Ее губы были совсем бесцветные. Мэдисон пожала плечами и наклонилась поближе.
— Что они с тобой там делают? — шепотом спросила она.
— Ничего, — спешно ответила Клаудия. — Ничего особенного они со мной не делают. Только пихают какие-то «колеса». Способствует повышению настроения, уменьшает чувство страха и напряжения. Применяется для лечения депрессий, нервной булимии и алкоголизма. Но меня от них уже тошнит, всё время тошнит.
— Да, всё-таки изолятор – это ужасное место, — сказала Мэдди.
Клаудия лишь усмехнулась.
— На самом деле не так уж там и плохо, — возразила она. — Могло быть и хуже. Вот рекреационная действительно чуть ли не самая ужасная комната во всем отделении. Ну ты видела — они там гниют заживо перед телеком. Я даже отсюда слышу, как гниют их мозги.
Клаудия подняла глаза вверх на стеклянный купол оранжереи, и Мэдисон проследила, куда ведет этот взгляд. Сквозь свисающие растения было видно парящую над госпиталем луну. Клаудия мечтательно произнесла:
— Мне стали нравятся ограничения, они предают этому месту уют. Нет необходимости взаимодействовать с внешним миром: здесь тепло, регулярно кормят, и не заставляют ходить на работу, не надо платить за аренду…
— Нет, Клаудия, я не узнаю тебя. Это совсем на тебя не похоже!
— Ничего не поделаешь, — возразила она. — Все мы здесь не в своем уме — и ты, и я!
— С чего ты взяла, что я действительно не в своем уме? — спросила Мэдисон.
— Конечно, не в своем, — ответила Клаудия. — Иначе как бы ты здесь оказалась? Даже если ты притворяешься, помни: маска лучший автопортрет.
Затем она продолжила.
— Если я буду хорошо себя вести, то скоро отменят изолятор. К этому времени тебе, моя дорогая, уже разрешат выходить на улицу. Будешь развлекать меня рассказами: про природу, про погоду. Может быть, если ты найдешь путь… к сердцу Эрика, он даст тебе положительную характеристику. Тогда ты быстрее получишь разрешение на прогулки.
— Мы же обе понимаем, что путь к его сердцу лежит через ширинку.
Они заслышали приближающийся шорох ткани и стук каблуков, шаги по плиткам отдавались эхом. Клаудия прошипела как змея:
— Слышишь, моя медсестра-толстуха возвращается! Она не должна тебя увидеть! Спрячься за тем огромным горшком с пальмой.
И Мэдисон последовала ее совету.
Медсестра, приставленная, чтобы следить персонально за Клаудией, была не просто толстой, но еще и высокой, широкоплечей и с накачанными руками, отчего напоминала трансвестита в своей женственной одежде. Все медсестры «Вичфорта» одевались в старомодную униформу: белые юбки, туфли, халат и белая шапочка. В то же время санитарам позволялось выглядеть очень современно, некоторые из них даже носили татуировки и пирсинг.
Клаудия делала вид, что полностью увлечена кроссвордом, как вдруг заговорила — слишком громко и театрально. Мэдди поняла, что подруга подает ей какие-то знаки.
— Убийца священных оленей — что это за слово?
Медсестра почесала голову и сказала своим прокуренным голосом:
— Охотник? Дурак?
— Нет, Трикстер. Ты, наверное, и не слышала такое слово. Его цель — развалить ваши ценности и заставить людей просеивать песок, чтобы найти золото.
— Хм, предположим.
— Ты поняла, чем занимаются трикстеры? Иконоборчество – смысл их жизни. Что тут еще по вертикали? Анархия. Чистый хаос. Ни правил, ни морали, ничего. Затем следует Отстраненность. Вот оно по горизонтали. Люди — это предметы. Можно пользоваться предметами, но не позволять им пользоваться тобой. Не привязываться к ним. Вообще не привязываться. Уходить в сторону. Разорвать цепи, сковывающие твое тело — цепи плоти, живой или мертвой. — Клаудия повысила голос. — Ты не сможешь достичь превосходства, если будешь цепляться за вещи из прошлого. Последнее слово: Нигилизм. Окончательный распад. Порою я его чувствую. Это как инфекция, она съедает тебя изнутри, словно вирус… Она внутри, спряталась здесь, чтобы всех уничтожить!
Большая часть световых приборов резко погасла. Ажурные часы в оранжерее как раз громко пробили десять часов, и эта здоровая медсестра вздрогнула от испуга, но затем быстро нацепила маску невозмутимости.
