Это все было в новинку и так интересно! Я пригласила одного из учеников самого Зигмунда Фройда поработать в моей лечебнице. Он приплыл из Австрии и сразу попросил плату вперед. И что вы думаете? Будь проклят этот хитрый немец!!!

Толкование сновидений, пара сеансов гипноза и неудавшаяся попытка соблазнения привели к тому, что он поставил мне страшный диагноз: истерия и фригидность. Конечно, я фригидна, ведь это тело умерло сто лет назад! Когда он заметил, что я не ем человеческую пищу и меня от нее тошнит, к этому прибавился диагноз анорексия. Не успела я и глазом моргнуть, как оказалась в комнате с мягкими стенами! Меня признали невменяемой, моя подпись внезапно появилась на документах по добровольной передачи всего своего имущества господину Карлу Линдхольму.

Как я подписала бумаги? Самопровозглашенный «владелец поместья» оглянулся по сторонам с диким взглядом и не найдя свидетелей принялся угрожать мне огнем, размахивая подожжённой тростью перед моим лицом. Так я стала их семейной игрушкой. Что касается моего истинного имени, то в записях Вичфорта утверждается, будто я была убита другой пациенткой в 1899 году.

Некий доктор из психиатрической клиники для преступников, расположенной в Новой Англии, в ходе своей врачебной практики был направлен в Монток. Он слишком сильно заинтересовался моей историей. Директор больницы строжайше запретил ему прикасаться ко мне и смотреть прямо в глаза. Вдобавок, несмотря на то что я предпочитала одиночество и практически никогда не покидала свою тёмную камеру, он, казалось, догадался, почему я вызываю необъяснимую симпатию у других сумасшедших. Подобные обстоятельства не могли не заинтриговать доктора, а краткие диалоги со мной лишь распаляли в нём нездоровый интерес. После нашего первого сеанса бедняжка отправился к ближайшей скале и сбросился в воду, разбившись об камни.

Линдхольм замял этот скандал. Но он был в ярости и ужесточил условия моего содержания в больнице. Он уже не стеснялся проводить жестокие эксперименты над регенерацией моего бессмертного тела. Отрезал конечности, заставлял смотреть на то, как они сгорают, измерял скорость регенерации в различных условиях, в том числе в экстремальных температурах, использовал электричество и переливание разных групп крови для того, чтобы «оживить» мое тело. Результаты он обсуждал в своем тайном клубе с такими же безумными учеными, под названием…

Текст на этом обрывается. Место на стенах и потолке закончилось. Нашел в прачечной ее простыню и ночную рубашку, кто-то действительно пытался скрыть улики. Начинаю второй перевод.»

«Арлекины. Мало кто из современных вампиров успел обратить внимание на мою родословную. Внимание масс всегда привлекает что-то более грубое, громкое и клишированное. К вампирскому населению это правило тоже относится . Мы же все бывшие люди. И многие из нас при жизни были очень низкого происхождения — например вот Я.

Что представляет обычный теплокровный скот, когда слышит про нашу расу? Порочный аристократ, чувственный любовник, уродливый монстр. Их ограниченный разум не позволяет понять всю разнообразность ночного народца, сравнимую разве что только с кровавыми снежинками.

Некоторые родословные играют роли, их существование — спектакль. В обществе Проклятых есть строгая иерархия и социальные роли: кто-то Принц, кто-то воин, кто-то мыслитель и дипломат, мы же… Мы тоже своего рода ученые. Изучаем болезни смертных душ. Психозы бессмертных, кстати, тоже интересны для изучения.

Другие скажут: да они все поголовно психи! Развлекаются, путая наши карты! В семье не без урода! И будут правы.

На сегодняшний день Арлекины немногочисленны по сравнению с остальными кланами. Любой представитель бессмертной расы, живущий достаточно долго и знающий о нашем существовании, сделал бы всё что угодно, лишь бы сократить количество моих сородичей до нуля. В том числе эти манипуляторы, действуя из тени, столетиями натравляли на нас Ведомых Охотников. Им это раньше легко удавалось.

Многие Арлекины слишком оторваны от реальности, чтобы обращать внимание на такие мелочи, как адекватная речь, аккуратный внешний вид или модные тряпки. Но не я.

Вскоре после обращения я узнала, что моя шутовская родословная — это не единственные дети ночи, зависимые от теплой и соленой кровушки. Для того чтобы это понять, достаточно было выйти из тюрьмы на ночные улицы Парижа.

Мир тогда, казалось, был переполнен вампирами. Когда я выходила на ночную охоту, не раз натыкалась на себе подобных, преследуя их в узких переулках, пока мы не упирались в тупик. Очень неловкая ситуация, знаете ли. К тому же пить себе подобных — это табу в любом цивилизованном обществе бессмертных.

Устав от еженощных поисков жертвы, я спросила у сира, за что он обрек меня на это существование в постоянном чувстве голода. Он ответил, что страдать вдвоем намного приятнее, но только сейчас я поняла его истинные помыслы.

Среди Арлекинов мотивы для Обращения (кто-то называет это объятия или поцелуй) разнятся не меньше, чем и среди представителей других родословных. Нередко таким мотивом становится желание найти себе спутника в одинокой не-жизни. Порой безумный вампир надеется, что потомок поможет ему выполнить какую-то сверхъестественную миссию, избавит от чувства брошенности или поможет адаптироваться в стремительно меняющемся мире. Неважно, доктор, сокамерник или просто проходящий мимо смертный с доброй душой или красивой мордашкой, имевший несчастье проявить к вампиру хоть капельку сочувствия. Он не забудет твоей доброты и не простит ее, будь уверен.

Ну так на чем я остановилась? Ах да! Париж. Как много образов, сладких и мерзких, это слово рождает в моих серых клеточках.

Как я уже упоминала, город тогда был перенаселен, и мы ходили как голодные тени, воюющие друг с другом за глоток крови. Вероятно, поэтому кланы с возрастающим энтузиазмом стали относиться к путешествиям, в основном их интересовали восточные колонии. Мантикоры, Химеры и Зелигены отправились на восток.

Три клана обратили свой взор на запад. Новый Свет — столько пространства и возможностей для того, чтобы проникнуть в саму ткань человеческого общества. Для меня же революция оказалась слишком шумным мероприятием. Нужно было отдохнуть в глуши на свежем воздухе лет этак триста. Милые мохнатые друзья присоединились ко мне с той же целью.

Да, я знавала нескольких миленьких «волчат», которые прибыли сюда с моей свободолюбивой родины на том же торговом судне. Они называли себя Лу-гару (волк-оборотень), что вдвойне неправда. Псевдоволки, недооборотни. Двойная ложь, двойная жизнь, но разве можно ожидать чего-то иного от перевертышей? Однако мне во многом нравятся их звериная натура, если не брать во внимание тот прискорбный факт, что в состоянии голода они приходят в ярость и могут высосать другого вампира.

Когда Руссо писал про Благородного дикаря, он, должно быть, не так его представлял: заостренные уши с мехом, гипертрофированные когти и зубы, вонь феромонов, длинные, слипшиеся от крови волосы и шерсть в самых неожиданных местах. Так выглядят лугару, пренебрегшие всем человеческим в пользу своего звериного начала. Еще в те стародавние времена они облюбовали болота Луизианы и заснеженные города Канады, где свили свое скрытое от смертных гнездо.

Из Франции также приплыла группа эстетствующих бездарностей, мнящих себя богемой, которая каждый день спит на подушках, усыпанных цветочными лепестками.

Вероятно, вы не совсем понимаете причины моей злой иронии. Дело в том, что творческая искра покидает нас вместе с последним предсмертным выдохом. Так что мертвый художник — уже не художник.

Они зовут себя Альрауне. Полная противоположность мохнатых, эти благородные господа чрезмерно воспитаны и культурны. Сладострастные властолюбцы, они не раз прибегали к советам моего безумного племени, а потом избавлялись от нас как от ненужных игрушек. Они создали свое гнездо в Новом Орлеане и за последние столетия обратили там огромное количество смертных. Вы сразу узнаете их по тому, как выглядят мужчины из клана Альрауне. Они очень женственны и любят устраивать пышные вечеринки для своих будущих жертв. Даже приспособили для этих целей фамильные и загородные дома, а также ночные клубы, отжатые у тех поклонников, что стали рабами крови. Такие места часто носят оттенок изящного декаданса, способного удовлетворить их чувство прекрасного.