Направляюсь в кухню, по дороге встречаю Донато.

— Доброе утро, донна, вы уже встали? — парень растерянно чешет затылок. — А где дон?

— Доброе утро, Донато. Он спит, но ты можешь его разбудить, — разрешаю и иду дальше.

Вхожу на кухню и натыкаюсь на самые добрые и ласковые руки в мире.

— Миланочка, девочка моя, что ты так рано? Доброе утро, милая!

— Бабушка, — обнимаю ее за плечи, — доброе утро. Ты еще не завтракала? А где дедушка?

— Твой дед уже в оранжерее, — сердито машет рукой бабушка, — опять мешает Антонио. Уговаривает его посадить огурцы.

— Феликс обещал выделить ему небольшой участок, — говорю примирительно. — Что поделать, если дедушка любит копаться в огороде.

— Твой Феликс святой человек, — качает головой бабушка, — нашего деда попробуй выдержать. Ему уступи, он тут всю Сицилию огурцами, помидорами и картошкой засадит.

Мы смеемся, я повязываю фартук.

— А где синьор Черасуоло? — спрашиваю бабушку

— Уехал в город за продуктами. Сказал, как вернется, будем блинчики печь.

— Так у нас сегодня на завтрак твои фирменные блинчики?

— Да, со взбитыми сливками и сгущенкой. Как Элька любит.

— Тогда я пока отнесу Феликсу кофе, — включаю кофемашину.

— Отнеси, деточка, как раз пока они с Донато набегаются, уже и блинчики будут готовы.

Ставлю на поднос чашку, иду в нашу спальню.

Мы забрали моих стариков почти сразу, как я переехала к Феликсу. Костя с Ольгой к тому времени их подготовили. Сначала осторожно в разговоре намекнули, что я не погибла в круизе, а пропала без вести. А потом, что нашли похожую девушку. И затем уже сказали, что я жива.

Феликс привез меня к ним. Бабушка узнала меня сразу, дедушка — когда я заговорила. И Феликс сразу предложил им переехать в особняк.

Теперь дедушка помогает Антонио, хотя порой становится непонятно, кто у нас главный садовник. А бабушка старается не вмешиваться, но иногда у них получаются очень интересные коллаборации с синьором Черасуоло.

Вхожу в спальню с кофе и меня чуть не сбивает с ног влетающий в дверь Феликс с букетом нежно-розовых очень красивых цветов.

— Ваш кофе, дон!

— Ваши цветы, донна!

Он бросает цветы, забирает из моих рук чашку и тоже отставляет ее в сторону.

— Ты сегодня первая успела, да? — утягивает меня в поцелуй, на который я с удовольствием отвечаю.

— Да, любовь моя. Но ты меня почти догнал.

— Меня разбудил Донато. Как думаешь, у нас есть полчасика?

— Думаю да, сегодня у нас на завтрак фирменные блинчики моей бабушки.

— О, эта святая женщина!

— Она только что то же самое сказала о тебе, милый.

Феликс при этом не перестает подталкивать меня к кровати. И пусть он сейчас шепчет на ухо всякие нежности — уже не на итальянском! — я знаю, что мой муж может быть совсем другим.

Жестким. Непримиримым. Может даже опасным. Для тех, кто может быть угрозой его семье.

Я так и не знаю, что он сделал с Коэнами.

Знаю, что они оба исчезли, и Леонид, и Светлана. Феликс на мои вопросы только начинает меня целовать и отделывается общими фразами. Мол, все получили по заслугам.

Спросила у Аверина, он отправил меня к мужу. Я уже готова была спросить у Арины, но та как раз родила. Девочку Лию. Конечно ей сейчас не до Коэнов.

И Феликс так и не простил своего отца. Хотя мы с ним нашли в его детском альбоме записку, написанную рукой Винченцо. И запись из клиники, где ему впервые поставили смертельный диагноз.

Оказалось, что когда Винченцо узнал о своей болезни, он сознательно отказался от лечения. Можно было попробовать разные методы терапии, но дон Ди Стефано принял болезнь как наказание. Он так и написал в записке, которая была короткой и лаконичной.

«Фелисио, все, что я получаю, я заслужил в полной мере. Не жалей обо мне. И не жалей меня. Прости меня, если сможешь. Все, что я делал, только потому что очень тебя любил».

В тот момент я почувствовала, что Феликса надо оставить одного. Он потом пришел, обнял меня, уткнулся мне в шею и сказал:

— У меня никого кроме вас нет.

И мы так пролежали всю ночь в обнимку. Я потом спрятала записку обратно в альбом, а альбом отнесла к Феликсу в кабинет. Он там точная копия Рафаэлки.

Мне интересно, если у нас еще будут дети, они будут так же похожи на Феликса? Он хочет девочку, похожую на меня. Я тоже хочу, но меня разочаровал омбра моего мужа.

— У Феликса будут только парни, — вынес он свой вердикт со своим коронным неизменно невозмутимым выражением лица.

— Как это? — я заметно расстроилась.

— Милая, ты слушай его больше, — фыркнул муж и пошел в тренажерный зал. Но после истории с девочками Ольшанских я насторожилась.

Бывший мистер Душнини так точно предсказал рождение Лии, что относится к его предсказаниям с недоверием я просто не могла себе позволить.

— Почему вы так думаете, Андрей?

— А вы посмотрите на своего мужа, он же по натуре вожак, — ответил Платонов. — Ему обязательно надо быть у кого-то во главе. Как не у пиратов, так у мафиози. Доминировать. Вот его дети заранее и сбиваются в стаю. Готовятся. Понимаете?

Я поняла, потому и схватилась за голову. Знаю я одного такого. Доминанта...

— Выходит, у нас без вариантов? — спросила без особой надежды. Платонов задумался, посмотрел в небо.

— Ну... — протянул задумчиво, — может когда-то... В качестве утешительного приза...

Ага. У Аверина дочки родились только после пятерых сыновей. И то неизвестно, сколько бы всего сыновей было, вздумай Костя сам их заводить, по своей воле.

И все равно я хочу еще детей от Феликса. Мы уже нашли генетика, у которого муж будет проходить обследование. Но пока важнее всего здоровье Раэля.

Феликс носится с ним, да весь особняк с ним носится. А мне приятно, что Феликс был таким к малышу даже когда не знал, что Рафаэль его родной сын.

Феликс и тогда при любом удобном случае таскал его на руках, чтобы Раэль не перетруждал свое больное сердечко. Сейчас мы прошли все возможные обследования у лучших детских кардиологов. Нам подтвердили, что правильнее подождать с операцией, пока Раэлю не исполнится пять лет.

И мы ждем. У Феликса терпения — целый океан, когда дело касается малыша.

Как только мы переехали, Рафаэль не мог смириться, когда я при нем целовала Феликса. Он отталкивал его от меня со слезами. И главное, Феликсу меня можно было целовать, а мне Феликса — нет. Для Рафаэля это выливалось в целую трагедию.

Что мы только не делали. Я пробовала по-всякому. Говорила:

— Сыночек, ну я же тебя люблю?

Он кивал.

— Я тебя целую, — и целовала в щечку.

Он кивал.

— Я и папу люблю. И папу хочу поцеловать, — тянулась, чтобы поцеловать Феликса в щеку. И все.

Малыш рвался ко мне, мотал головой, плакал, оттягивал меня от Феликса. У Феликса у первого сдавали нервы.

— Ну все, я не могу на это смотреть, — говорил он, забирал у меня Раэля и принимался успокаивать.

— Все, carino, все, мой родной. Не надо маме меня целовать. Она больше не будет, только не плачь. Не рви мне сердце. Пойдем поищем Донато. Донато! Ты где?

Мы с Феликсом прятались по углам как малолетки, чтобы поздороваться вечером и попрощаться утром перед его отъездом в офис.

Наконец я нашла способ. Каждое утро обходила с Рафаэлем весь особняк и обнимала всех подряд — Нино, Луиджи, Антонио, Донато, Фортунато. И всех обязательно целовала в щеку.

Феликс только зубами скрипел, но терпел. Пока однажды я как бы между прочим и его не обняла и не поцеловала при ребенке. Малыш в общей толпе не обратил внимания. А потом понемногу начал привыкать.

...Мы укладываемся в полчаса, но только потому, что сегодня будний день. И Черасуоло уже вернулся, это ясно по шуму, доносящемуся из окна.

Наскоро принимаем душ, я помогаю Феликсу выбрать рубашку и подходящий галстук. Он предлагает мне руку.

— Ну что, донна Милана, пойдемте завтракать?

Опираюсь на его локоть, и мы вместе переступаем порог спальни, чтобы выйти в новый день.